В девять утра под низкое гудение электродвигателя отворились внутрь парадные ворота, и во двор въехал «мерседес-бенц 500 SEL» с Корицей за рулем. Антенна установленного в машине телефона торчала позади заднего стекла, как отросшее щупальце. Я наблюдал из окна, через щель между шторами. Машина напомнила мне огромную, приплывшую из далеких морей бесстрашную рыбу. Новехонькие угольно-черные шины бесшумно очертили дугу на бетонной площадке и остановились. Они описывали одну и ту же траекторию каждый день и замирали на одном и том же месте, плюс-минус сантиметров пять, не больше.
Я пил только что сваренный кофе. Дождь перестал, но небо все еще затягивали пепельные тучи, земля была черной, холодной и мокрой. Птицы с резкими криками носились туда-сюда, высматривая червяков. После короткой паузы водительская дверь отворилась и появился Корица в темных очках. Внимательно осмотревшись и убедившись, что все в порядке, он снял очки, сунул их во внутренний карман пиджака и захлопнул дверцу. Звук, с которым защелкивается дверной замок большого «мерседеса», не перепутать ни с какой другой машиной. Для меня этот щелчок был сигналом: в «резиденции» начинается новый день.
Все утро я думал о вчерашнем визите Усикавы, ломая голову над тем, стоит ли рассказывать Корице, что он явился от Нобору Ватая и потребовал, чтобы я порвал все связи с этим домом. В конце концов решил ничего ему не говорить, по крайней мере — какое-то время. Это касается только меня и Нобору Ватая, и не стоит больше никого втягивать в это дело.
Костюм на Корице как всегда выглядел превосходно. У него все костюмы были первоклассно сшиты и сидели как влитые. Одевался он консервативно и неброско, но на нем, как по волшебству, любая одежда приобретала молодежную стильность.
Галстук на Корице, конечно же, был новый, в тон костюму. Костюм и туфли тоже не те, что он надевал вчера. Все это, скорее всего, по обыкновению, выбрала и купила ему мать. На его одежде и обуви, как и на «мерседесе», на котором он ездил, не было ни пятнышка. Он каждое утро восхищал меня своим видом. Нет, можно даже сказать — волновал. Интересно, что может скрываться за такой безупречной внешностью?
Корица достал из багажника два бумажных пакета с покупками — едой и всякой всячиной и, держа их в обеих руках, вошел в дом. В его руках даже обыкновенные пакеты из супермаркета смотрелись элегантно и артистично. В том, как парень их нес, было нечто… неординарное. А может, дело в чем-то другом, более серьезном? Увидев меня, Корица прямо-таки засиял улыбкой. Улыбка у него была замечательная, будто он долго бродил по дремучему лесу и вдруг вышел на ярко освещенную поляну.
— Доброе утро! — произнес я.
— Доброе утро! — беззвучно шевельнулись в ответ его губы.
Корица доставал из пакетов продукты, ловко раскладывая их в холодильнике по полкам, как способный ученик распределяет по ячейкам памяти новые знания. Остальные покупки уложил в шкаф. Потом мы выпили сваренный мною кофе и сидели за столом на кухне друг против друга. Прямо как когда-то по утрам с Кумико.
— Вышло так, что Корица ни дня не ходил в школу, — рассказывала Мускатный Орех. — В обычные школы детей, которые не могут говорить, не принимают, а отдавать сына туда, где учатся ребята с отклонениями в развитии, будет неправильно, подумала я. Ведь причина его немоты — в чем бы она ни заключалась — совсем не та, что у других детей. Да и у Корицы никакого желания идти в школу не было. Ему больше нравилось сидеть одному дома, тихонько читать, слушать пластинки с классикой или играть во дворе с дворнягой, которую мы тогда держали. Иногда он выходил погулять на улицу, но без большого желания — сын не любил общаться со сверстниками.
Мускатный Орех научилась разговаривать на пальцах и стала так общаться с Корицей. Когда языка жестов не хватало, они переписывались на листках из блокнота. Но однажды она заметила, что они с сыном могут передавать друг другу свои мысли и чувства, не пользуясь окольными путями. Она понимала, о чем он думает, что ему нужно, по едва заметному жесту, смене настроения. Теперь Мускатный Орех уже не так переживала из-за того, что сын не говорил. Получалось, что их общение на уровне подсознания не прерывалось. Конечно, то, что они не могли нормально, вслух, разговаривать, причиняло физический дискомфорт, но это был всего лишь «дискомфорт», и не более; в некотором смысле благодаря этому чувству связь между сыном и матерью приобретала новое, более высокое качество.
