В свободную минуту, когда не было работы, мать учила Корицу чтению, письму, арифметике. Впрочем, ей не приходилось особенно усердствовать. Сын любил читать и сам получал из книг те знания, в которых нуждался. Функция Мускатного Ореха скорее заключалась в том, чтобы подбирать необходимые книги, а не учить мальчика. Ему очень нравилась музыка и хотелось научиться играть на пианино. С профессиональным преподавателем мальчик занимался лишь несколько месяцев, освоив за это время основные упражнения для пальцев. Дальше он пользовался только учебными пособиями и магнитофонными записями и для своего юного возраста овладел очень хорошей исполнительской техникой. Больше всего он любил играть Баха и Моцарта — все, что было создано после «романтиков», оставляло его равнодушным. Исключение составляли Пуленк и Барток. Шесть лет интерес Корицы привлекали музыка и книги, а когда его сверстники перешли в среднюю школу, он переключился на иностранные языки — сначала английский, потом — французский. Позанимавшись полгода каждым языком, мальчик уже мог читать несложные книжки. Говорить на этих языках он, конечно, не мог, но ему хотелось научиться читать книги. Еще Корица полюбил возиться с разными сложными механизмами. Накупив специальных инструментов, он собирал радиоприемники и ламповые усилители, разбирал и чинил часы.
Окружавшие его люди — те, с кем он был связан: мать, отец и бабушка — привыкли к тому, что он все время молчит. Молчание уже не казалось им противоестественным и ненормальным. Прошло несколько лет, и Мускатный Орех перестала ходить с сыном к психиатру. Еженедельные походы к врачу на состояние Корицы никак не влияли, да у него, как с самого начала говорили специалисты, кроме проблем с речью, все было в порядке. В каком-то смысле он был идеальным ребенком. Мускатный Орех не помнила случая, чтобы ей приходилось заставлять его что-нибудь делать или отчитывать за какой-то поступок. Он сам решал, что ему нужно, и выполнял задуманное до конца, так, как хотел. Корица настолько отличался от обычных детей, что сравнивать его с ними не имело смысла. Когда ему исполнилось двенадцать, умерла бабушка (когда это случилось, он беззвучно плакал несколько дней кряду). После этого он взял на себя домашние дела — готовил, стирал, убирал дом, пока мать была на работе. После смерти матери Мускатный Орех собиралась нанять домработницу, но Корица решительно затряс головой. Ему не хотелось, чтобы дома появился посторонний человек и начал менять их уклад. Вышло так, что Корица принял на себя большую часть забот по дому и поддерживал его в идеальном порядке.
Корица разговаривал жестами. Пальцы у него были тонкие и красивые, как у матери, в меру длинные. Пальцы, как послушные живые существа, легко, без остановки, порхали в воздухе перед его лицом, передавая все, что он хотел сказать.
«Сегодня в два часа приедет клиент. И все. До приезда этой женщины дел у вас никаких. Я поработаю тут еще часок, потом уеду и в два вернусь вместе с ней. Сегодня по прогнозу весь день будет пасмурно, и, пока светло, вы можете наведаться в колодец. Думаю, глаза не заболят».
Мускатный Орех была права: я без труда понимал то, что Корица хотел передать мне. Языка жестов я совсем не знал, но легко улавливал смысл плавных замысловатых движений его пальцев. Вероятно, он так здорово владел этим языком, что одного зрительного восприятия было достаточно, чтобы понять суть. Ведь бывает, что задевает за живое какая-нибудь незнакомая пьеса на чужом языке. Или мне только казалось, что я наблюдаю за движениями его рук, а на самом деле ничего этого не было? Вдруг его пальцы — только декоративный фасад здания, а в действительности я, сам того не сознавая, вижу нечто иное, скрытое за этим фасадом? Всякий раз, когда по утрам мы оказывались с Корицей за одним столом, я пытался разглядеть границу между фасадом и тем, что лежит за ним, но ничего не получалось, как будто линия, что могла пролегать по этой грани, все время перемещалась и меняла свои очертания.
Поговорив со мной немного — вернее, передав мне свои мысли, — Корица снимал пиджак, вешал его на плечики, заправлял галстук в сорочку между пуговицами на груди и принимался за уборку или готовил мне в кухне что-нибудь перекусить. За работой он включал портативный стереоплейер и слушал музыку. Одну неделю это мог быть Россини, его церковная музыка, другую — концерты Вивальди для духовых инструментов. Он мог слушать одно и то же раз за разом, так часто, что эти мелодии прочно застревали у меня в голове.
Работал Корица замечательно — сноровисто, без лишних движений. Поначалу я предлагал ему свою помощь, но он только улыбался и качал головой. Глядя на то, как здорово у него получается, я пришел к выводу, что, наверное, будет лучше положиться во всем на юношу, и решил ему не мешать. Пока он по утрам занимался своими делами, я сидел за книгой на диване в «примерочной».
