В читальном зале я взял «Тысячу и одну ночь» и стал читать дальше. Стоит мне только сесть за книгу и начать перелистывать страницы, как я уже не могу оторваться. В бёртоновское издание входили те же самые истории, что были в книжке для детей, которую я брал в детстве в библиотеке. Однако у Бёртона все было гораздо подробнее. Казалось даже, что это совсем другие сказки. Просто замечательные… Попадались среди них истории совершенно непристойные, даже похабные. Хватало и всякой непонятной мне бессмыслицы. Но в них билась свободная энергия жизни, она выплескивалась за рамки здравого смысла — как джинны, заточенные в волшебную лампу. В этих нелепицах, сочиненных тысячу с лишним лет назад, — больше жизни, чем во всем бесчисленном множестве безликого народа, сновавшего на вокзале. Почему так бывает? Непонятно.
В час дня я вышел в сад и устроился на веранде со своим бэнто. Только отъел половину, как появился Осима и объявил, что меня вызывают к телефону.
— К телефону? — Я едва не лишился дара речи. — Меня?
— Ну, если Кафка Тамура — ты, значит, тебя…
Я покраснел, поднялся и взял протянутую трубку радиотелефона.
Оказалось — дежурная из гостиницы. Решила что ли проверить, сижу я в библиотеке или нет? Убедилась, что не соврал, и успокоилась. Это я по голосу понял. Она говорила обо мне с управляющим. Тот сказал, что, хотя раньше у них таких случаев не было, учитывая мою молодость и ситуацию, в порядке исключения мне разрешается еще какое-то время платить за проживание по сниженному тарифу, который действует для Ассоциации молодых христиан. Сейчас спокойный сезон, поэтому администрация может себе позволить гибкий подход в этом вопросе.
— И еще управляющий сказал, что это очень известная библиотека и чтобы вы времени даром не теряли — занимались как следует, — добавила девушка.
Вздохнув с облегчением, я поблагодарил ее. Меня просто мутило от своего вранья. А что сделаешь? На что не пойдешь, чтобы выжить. Отключив телефон, я вернул трубку Осиме.
— Она попросила школьника, который к нам ходит. Вот я и подумал, что тебя, — проговорил он. — Сказала: занимается у вас каждый день с утра до вечера. Ну, ты же в самом деле все читаешь и читаешь…
— Спасибо, — отозвался я.
— Кафка Тамура?
— Такое имя.
— Странное.
— Какое есть, — отрезал я.
— Ты, конечно, Франца Кафку читал?
Я кивнул.
— «Замок», «Процесс», «Превращение» и еще эта история о жутком аппарате, на котором людей казнили… «В исправительной колонии», — говорил Осима. — Очень мне нравится этот рассказ. В мире столько писателей, но кроме Кафки никто бы такого не написал.
— Мне тоже из всех его рассказов этот больше всего нравится.
— Правда?
Я снова кивнул.
— А какое место?
Я надолго задумался.
— Кафка вместо того, чтобы наше состояние описывать, больше объясняет, как эта сложная машина устроена. Чисто механически. То есть… — Я снова подумал несколько секунд. — Короче, за счет этого ему так натурально удалось изобразить состояние людей, как никому другому. Хотя он не об этом пишет, а о всяких технических деталях.
— Все верно, — сказал Осима и положил мне руку на плечо. В этом жесте чувствовалось естественное расположение. — Думаю, с твоим мнением и сам Кафка бы согласился.
Он ушел обратно в дом и унес с собой телефон. А я остался один на веранде и снова принялся за обед, запивая еду минералкой и наблюдая за птичками — может, теми же самыми, которых видел здесь вчера. Небо затянули тучи — неплотные, но без единого просвета.
Похоже, мой ответ о Кафке более или менее убедил Осиму. Но то, что я хотел сказать на самом деле, до него наверняка не дошло. Я ведь не просто говорил о рассказе Кафки — не в общем, а об очень конкретной вещи. Этот изощренный, непонятно зачем придуманный аппарат для казни
Вернувшись в читальню, я устроился на диване и вернулся в мир «Тысячи и одной ночи». Окружающая реальность постепенно исчезала, теряя очертания, словно гаснущий экран в кино. Я остался один и погрузился в мир, затаившийся между страниц. Больше всего на свете я любил это чувство.
Когда в пять я уходил из библиотеки, Осима сидел за стойкой и читал все ту же книгу. Как всегда, рубашка на нем была без единой складочки, а на лоб свешивалась непослушная челка. Стрелки электрических часов на стене у него за спиной беззвучно скользили по циферблату. Все вокруг Осимы было тихо, безмятежно, аккуратно. Невозможно представить, что такой человек может вспотеть или вдруг начнет икать. Осима поднял голову и передал мне рюкзак. Поднимая его, сморщился: тяжело…
— Ты сюда из города на электричке добираешься?
Я кивнул.
— Вот, держи. Если каждый день собираешься сюда ездить — пригодится. — С этими словами он протянул мне сделанную на половинке листа А4 ксерокопию расписания электричек от Такамацу до станции, где находилась библиотека Комура.
— Спасибо, — сказал я, забирая листок.
