— Когда стихи классные, так, в общем-то, и получается. Если в словах нет предвидения, если они не прокладывают тоннель от автора к читателю, значит, стихи свою функцию не выполнили.
— Но ведь полно стихов, в которых это вроде бы есть, а на самом деле нет. Подделок, — сказал я.
— Это правда. Подстроиться нетрудно — была бы сноровка. А если еще словечки вставлять позаковыристее, символистские, — вот тебе, пожалуйста, и стихи.
— Но в «Кафке на пляже» есть что-то очень искреннее.
— Я тоже так считаю. В словах песни нет ничего наносного. Правда, стихи уже слились с мелодией в неразрывное целое, и я не могу точно судить, насколько у них, самих по себе, велика сила словесного убеждения в чистом виде, — проговорил Осима и слегка покачал головой. — Но как бы то ни было, у Саэки-сан oт природы богатый талант, и музыку она чувствует. И еще у нее оказалась практическая сметка — ведь сумела воспользоваться выпавшим шансом. Ее способности должны были раскрыться еще больше, если бы не тот трагический случай, после которого она выпала из жизни. Как жаль, что все так вышло.
— И куда же делся ее талант? — спросил я. Осима посмотрел на меня:
— Ты хочешь сказать: куда делся талант Саэки-сан, после того как погиб ее парень?
Я кивнул:
— Ну, если талант — это своего рода природная энергия, она же должна искать какой-то выход?
— Не знаю, — ответил Осима. — Представить не могу, куда может деться талант. Бывает, просто исчезает и все. Или уходит, как грунтовые воды, глубоко под землю и перетекает там куда-то.
— А может, Саэки-сан решила с музыки на что-то другое переключиться?
— Другое? — с интересом спросил Осима, сдвинув брови. — На что же, например?
Я не нашел, что ответить.
— Не знаю. Мне просто так показалось. К примеру… на что-нибудь невещественное, не имеющее формы.
— Как понимать — не имеющее формы?
— Ну, на что-то такое, чего другие не видят. Такое, к чему она стремилась только для себя. Так сказать, внутренняя работа…
Осима поднял руку, чтобы откинуть назад свалившуюся на лоб челку. Как расческой, провел тонкими пальцами по волосам.
— Интересно. Может, и вправду, покинув этот город, уехав куда-то — мы не знаем, куда, — Саэки-сан, как ты говоришь, направила свой талант, свои способности на
Я набрался духу:
— А можно совсем дурацкий вопрос?
— Совсем дурацкий?
Я покраснел.
— Нелепый.
— Давай, спрашивай. Хоть нелепый, хоть дурацкий. Без разницы.
— Осима-сан… Чтоб я такое кому-то сказал… Сам себе не верю. — Осима чуть наклонил голову. — Как вы думаете, может быть так, что Саэки-сан — моя мать?
Осима молчал. Опершись на стойку, он какое-то время подыскивал слова для ответа. А я слушал, как тикают часы.
— Давай-ка вкратце обобщим, что ты хочешь сказать, — начал он. — Вот что получается. В двадцать лет Саэки-сан в отчаянии уехала из Такамацу, тихо где-то поселилась. Случайно познакомилась с твоим отцом — Коити Тамурой, вышла за него замуж, благополучно произвела тебя на свет, потом, через четыре года, по каким-то причинам тебя бросила и ушла из дому. Затем — загадочный пробел, и через какое-то время она вернулась в родные места, на Сикоку. Так?
— Да.
— Я не взял бы на себя смелость сказать, что этого быть не может. То есть оснований отрицать сейчас твою гипотезу нет. Что за жизнь у нее была все это время — для нас загадка. Говорят, она жила в Токио. Лет ей примерно столько же, сколько твоему отцу. Но в Такамацу она вернулась одна. Впрочем, дочка ее вполне может жить где-нибудь в другом месте, сама по себе. Э-э-э… сколько сейчас твоей сестре?
— Двадцать один.
— Как мне, — сказал Осима. — Но я все-таки не твоя сестра. У меня свои родители есть, и брат. У нас кровная связь, и я им многим обязан. — Он скрестил руки на груди и посмотрел на меня. — Но я вот о чем тебя хотел спросить. Ты вообще свое происхождение по документам проверял? Ведь сразу определить можно, как зовут твою мать, сколько ей лет.
— Конечно, проверял.
— И что? Как ее зовут?
— Никак. Там нет ее имени, — сказал я.
— Нет имени? — удивился Осима. — Такого быть не может.
— Нет. Честное слово. Не знаю, как это получилось. Но по этим бумажкам получается, что матери у меня нет. И сестры тоже. Вписаны только отец и я. Так что по закону я незаконнорожденный. Внебрачное дитя, короче говоря.
— Но ведь мать и сестра точно у тебя были!
Я кивнул:
— До четырех лет. И мать, и сестра. И мы все жили вместе, вчетвером. Я четко помню. Это не выдумка, не игра воображения. А как мне четыре исполнилось, двоих не стало. Ушли.
Я достал из бумажника старую фотографию, на которой мы с сестрой играли на берегу моря. Осима поглядел на нее, улыбнулся и вернул мне.
— «Кафка на пляже», — сказал он.
Кивнув, я положил карточку обратно в бумажник. Ветер за окном разыгрался, по стеклу барабанил дождь. Свет от светильников под потолком рисовал на полу наши с Осимой тени, которые, казалось, плели в перевернутом мире какой-то зловещий тайный заговор.
