— Кто-то придумывает музыку для струнных квартетов, кто-то выращивает помидоры и салат, — сказал ему тогда Цкуру. — Так что и для строителей станций дело найдется. А сам я не так уж и «одержим». Просто люблю иметь дело с чем-то конкретным.
— Прости за бестактность, но… найти в жизни что-нибудь конкретное и по-настоящему этим интересоваться — уже само по себе достижение, разве нет?
Цкуру подумал, не издеваются ли над ним, и взглянул в простодушное лицо собеседника. Но тот, похоже, и в самом деле так думал. Всерьез и без тени сомнения.
— Ты, Цкуру, наверное, любишь мастерить? Вот и имя у тебя такое… созидательное.
— Ну да, — ответил Цкуру. — Всегда любил что-нибудь конструировать.
— А вот у меня не так. Я сроду ничего реального создавать не умел. В школе на уроках труда никакие поделки у меня не получались. Даже из детского конструктора, где все расписано по шагам, не мог ничего собрать как надо. Про всякие абстракции размышлять — вот это по мне, никогда не устану. А вот создать ничего не способен. Еду, правда, готовить люблю; но стряпня, сам понимаешь, — процесс скорее разрушения, а не созидания… В общем, таким неумехам, как я, на стройфаке не место.
— Чем же ты хочешь заниматься?
Приятель немного подумал.
— Не знаю. Я, в отличие от тебя, не могу сказать — вот, мол, хочу заниматься конкретно тем или этим. Больше всего люблю просто думать как можно глубже. Свободные мысли в чистом виде. И все. Хотя думать свободные мысли в чистом виде — это в каком-то смысле все равно что создавать пустоту…
— Ну, немного создателей пустоты в этом мире тоже не помешает.
Приятель рассмеялся.
— Если все начнут вместо помидоров и салата создавать пустоту — боюсь, в этом мире будет не очень уютно жить!
— Наши мысли — как бороды, — сказал Цкуру. — У мужчин их не бывает, пока не вырастут. Не помню, кто это сказал…
— Вольтер, — отозвался приятель-младшекурсник. И, потирая гладкий подбородок, улыбнулся светло и открыто: — Но ко мне эта фраза неприменима. Бороды пока не выросло, зато думать всякие мысли с детства люблю…
Кожа на его лице и правда была как у ребенка. Брови — тонкие, но густые, а уши похожи на морские ракушки.
— Наверно, Вольтер все же говорил не о мыслях как таковых, а о рассуждениях, — сказал Цкуру.
Приятель чуть заметно кивнул.
— А рассуждения приходят от страданий. И ни возраст, ни борода тут ни при чем.
Звали его Хайда[215]. Фумиа́ки Ха́йда. Когда он представился, Цкуру тут же подумал: «Ну вот, еще одна цветная фамилия!
Оба довольно замкнутые по характеру, они болтали так все увлечённей и вскоре подружились. Встречались каждое утро в одно и то же время и вместе плавали. Оба — кролем на длинные дистанции, но Хайда сначала — немного быстрее. С детства он ходил в секцию плавания и приучился грести так, чтобы не расходовать силы зря. Его лопатки порхали над водой, как крылья бабочки. Впрочем, он постоянно объяснял Цкуру, как лучше двигаться, и вскоре они уже плавали с одинаковой скоростью. А разговоры, поначалу сводившиеся только к технике плавания, превратились в беседы на самые разные темы.
Хайда был невысоким и симпатичным. Лицо — узкое, слегка вытянутое, точно у древнегреческих статуй, — отличалось интеллектом и элегантностью, которое после нескольких встреч начинаешь воспринимать как нечто совершено естественное. Ничего общего с кукольными красавчиками, чья смазливость бросается всем в глаза.
Коротко стриженный, вечно какой-то слегка перекрученный, в одних и тех же светлых парусиновых брюках, этакий небрежно-расслабленный. При этом во что бы ни одевался, все вещи смотрелись на нем очень естественно. Больше всего любил книги, хотя, как и Цкуру, современной прозы почти не знал — предпочитал труды по философии или классику. Еще он ценил драмы — древнегреческие и Шекспира. И отлично разбирался в театрах но и бунраку[216]. Родом он был из префектуры А́кита, светлокожий, с длинными пальцами. Алкоголь, как и сам Цкуру, переносил с трудом, зато отличал на слух Мендельсона от Шумана (чем Цкуру похвастать не мог). Страшно застенчивый — во всякой компании больше двух человек любил оставаться незаметным. Тем загадочнее для такой натуры смотрелся глубокий шрам на шее — длиной сантиметра четыре, как от ножа.
В Токио Хайда приехал той весной и поселился в студенческом общежитии недалеко от вуза, но подружиться пока ни с кем не успел. Поняв, что у них много общего, они начали видеться чаще, и Хайда стал появляться у Цкуру в гостях.
— Шикарное логово для простого студента! — с любопытством заметил он, зайдя в гости впервые.
— Отец в Нагое заведует риелторской фирмой, у которой несколько квартир в Токио, — объяснил Цкуру. — Пока они пустуют, меня пускают пожить. До меня здесь жила старшая сестра. Закончила вуз — съехала, теперь живу я. Все на контору оформлено.
— Так твои предки — богачи?
