— Ни шанса, парень. Сдается мне, если ты меня сейчас с места стронешь, я ж на куски развалюсь; ты бы лучше просто посидел со мной чуток, если не слишком торопишься. — В темноте опять забулькало; Дедуля снова приложился к огненному бренди и продолжил: — Из тебя чертовски хороший ученик вышел, этого не отнимешь; ну то есть у ребят по большей части просто нюха нету на это дело; а на тебя я смотрел все эти годы, и прям душа радовалась: для тебя ж ремесло тошера — что для прохфессора книги. Ты только глянешь на кучу дерьма, и глазенки так и засветятся: знаешь доподлинно — под ней точно что-то стоящее. Так мы и работаем, парень, — те, что почище нас, выбрасывают ненужное, а мы в отбросах находим по-настоящему ценное. Вот и с людьми так же. Видал я тебя за работой, парень, и сразу понял: у тебя тошерство в крови, прям как у меня. — Он закашлялся, и части его изувеченного тела заходили ходуном в жутком танце. — Меня, Финт, королем тошеров прозвали. На то похоже, теперь им стал ты, и моё тебе благословение. — Старик усмехнулся остатками рта. — Ты ведь папашу своего не знал, парень?
— Нет, Дедуля, — откликнулся Финт. — И я не знал, кто мой папаша, и мамаша небось не знала; да и её я тоже не знал. — С потолка капало; глядя в никуда, Финт выговорил: — Но ты всегда был мне Дедулей, я это знаю доподлинно, и если б ты не обучил меня тошерству, мне б в жизни не отыскать всех здешних укромных уголков, и Мальстрем, и Королевину Спальню, и Золотой Лабиринт, и Соверенную улицу, и Пуговичный волчок, и Дыши-Легко. Эх, сколько раз это местечко меня выручало, пока я ещё только уму-разуму набирался… Спасибо тебе за это, Дедуля. Дедуля?.. Дедуля!
Финту померещилось какое-то движение в воздухе или, может, неуловимо тихий звук, вот он есть — а в следующий миг плавно сошел на нет. Но что-то ещё осталось; Финт придвинулся поближе — и, с последним своим вздохом, подрагивающим на губах, Дедуля, где бы он уж ныне ни находился, промолвил:
— Я вижу Госпожу, парень, я вижу саму Госпожу…
Дедуля улыбался ему — и продолжал улыбаться, пока свет в его глазах не погас, а тогда Финт наклонился, почтительно разжал Дедулин кулак и забрал наследство, теперь принадлежащее ему по праву. Отсчитал две монеты — и торжественно положил на глаза покойному, потому что, ну, так надо, так всегда делалось. А затем посмотрел в темноту и произнес:
— Госпожа, посылаю к тебе Дедулю, хороший он старикан; он обучил меня всему, что я смыслю в тошерстве. Ты уж не обижай его: ругается он страшно.
Финт проворно выбрался из канализации — словно за ним гнались сам ад и все его демоны. Опасаясь, что это в самом деле так, мальчишка пробежал бегом то небольшое расстояние до Севен-Дайалз[384] и относительно цивилизованной мансарды доходного дома, где жил, работал и вел дела Соломон Коган, в комнатушке на самом верху лестничного пролета, — с такой высоты перед ним открывался вид на многое такое, чего он, вероятно, видеть не очень-то и хотел.
Когда Финт добрался наконец до мансарды, снова пошел дождь — мерзкая унылая морось. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу снаружи и, как только старик проделал все замысловатые манипуляции по отпиранию двери, пулей влетел в дом, едва не сбив с ног Соломона. Соломон был стар и мудр: он не стал докучать Финту расспросами — пусть полежит бесформенной вонючей грудой на старом соломенном тюфяке в глубине мансарды до тех пор, пока этот сгусток горя не будет готов ожить снова. А тогда Соломон, мудрый, как его тезка, сварил супу, и аромат супа поплыл по комнате, так что Онан, мирно спавший рядом с хозяином, проснулся и завыл: звук был такой, словно из чудовищной бутыли вытаскивают жуткую пробку.
Финт выбрался из-под одеяла, с благодарностью принял миску с супом, молча поданную ему Соломоном, а старик вернулся к своему верстаку, к токарному станку с педальным приводом, и очень скоро вновь послышался уютный бойкий стрекот, который напомнил бы Финту кузнечиков в поле, если бы тот хоть раз в жизни видел кузнечика или поле, если на то пошло.
Но, с чем его ни сравнивай, мерный стрекот звучал утешительно, и по мере того как суп оказывал свое целительное действие и танцевали кузнечики, Финт рассказал старику — ну, почти все и рассказал, — и про девушку, и про Чарли, и про миссис Куикли, и про Дедулю, — а Соломон не произнес ни слова, пока слова не закончились у Финта, и только тогда проговорил:
— Таки трудный денёк у тебя выдался, бубеле, и как же жалко друга твоего, Дедулю, мммм, пусть его душа упокоится в мире.
— Но я бросил его там на съедение крысам! — простонал Финт. — Он сам мне велел!
