Ч., будучи задержанным по подозрению в совершении убийства Х., в своем заявлении о совершении преступления, данных в тот же день показаниях, при проверке их на месте, ряде других своих показаний подробно, последовательно и непротиворечиво объяснял, что убийство потерпевшей Х. было совершено им по найму. В качестве заказчика он называл А., обещавшего выплатить за совершение данного преступления 10 тысяч долларов США.
Однако на предварительном следствии проверка вытекающей из того версии свелась к крайне поверхностному допросу А., который заявил, что своему знакомому Ч. он убийства не заказывал, и очной ставке между этими лицами. На ней Ч. от своих показаний в отношении А. отказался, пояснив, что ранее А. он оговаривал.
В дальнейших своих показаниях на следствии и в суде Ч. мотив убийства им Х. стал объяснять тем, что «он потребовал, чтобы она прекратила свои отношения со своим гражданским мужем П. и стала проживать с ним», а потерпевшая «на данное предложение ответила отказом».
На этом проверка версии о заказном характере этого убийства следователем была завершена; этот указанный Ч. мотив совершения им убийства был положен в основу предъявленного ему обвинения, а затем – возбужденного в отношении Ч. государственного обвинения (выше в кавычках приводились выдержки из обвинительного заключения по делу Ч.).
И это, несмотря на то, что материалами предварительного следствия, в этой части полностью подтвердившихся в ходе судебного разбирательства, бесспорно были установлены факты, свидетельствующие о заказном характере совершенного Ч. преступления (как известно, непрофессионализм и халатность от умысла отличить иногда крайне сложно).
В частности, мать погибшей, ее гражданский муж П. показали: каких-либо личных отношений у Х. с подсудимым не было; неоднократно на протяжении нескольких недель до убийства ей назначал свидания ранее незнакомый ей Ч., по телефону он сообщал ей, что ее «заказали», а потому она была вынуждена нанять охрану из ЧОПа; в день своего исчезновения Х. каждому из них сообщила, что ее собираются убить, что со слов Ч. ей известно, что именно его наняли совершить ее убийство, а потому она после встречи с Ч. будет вынуждена несколько дней пожить в другом месте.
Эти обстоятельства подтверждались и другими материалами уголовного дела (показаниями сотрудников ЧОПа, документами и предметами, приобщенными к делу в качестве вещественных доказательств). Анализом детализации телефонных соединений и СМС-сообщений, с телефонов мобильной связи, находившихся в пользовании подсудимого Ч., установлено, что непосредственно до убийства Х., также тут же после его совершения Ч. неоднократно связывался с А.
Тем не менее, как сказано, Ч. представил перед судом по обвинению в совершении убийства Х. «на почве личной неприязни и ревности».
Суд отказал в удовлетворении ходатайства адвоката-представителя потерпевшего о возвращении уголовного дела прокурору для тщательной проверки и уточнения мотива совершенного Ч. преступления, в основу которого им был положен тезис из Постановления Конституционного суда РФ (правда, посвященного надзорному производству) о том что не исправление подобной ошибки искажает «саму суть правосудия, смысл приговора как акта правосудия, разрушая необходимый баланс конституционно защищаемых ценностей, в том числе прав и законных интересов осужденных и потерпевших» [859] , а также то, что в отношении лица, которое Ч. называл в качестве «заказчика» убийства, следователем не было принято какого-либо процессуального решения.
Более того, суд не удовлетворил и ходатайство представителя, заявленного им в ходе судебных прений, о вынесении частного представления в адрес прокурора, которое бы инициировало более тщательную проверку версии о заказном характере совершенного Ч. убийства, и причастности к этому А. [860] .
Кстати сказать, УПК вообще не регламентирует механизм реагирования судом на ходатайства о вынесении частных определений.
Таким образом и такая возможность реагирования суда на подобные посягательства на доказательства, учиненные лицами, осуществляющими уголовное преследования, для него исключена…
Иными словами, мы полагаем, что при всей обоснованной выше принципиальной позитивности отмены института возвращения судами уголовных дел для производства дополнительного расследования, Уголовно-процессуальный закон должен содержать некие механизмы разрешения рассмотренных выше коллизий.
На наш взгляд, более реалистично, более взвешенно к исследуемому вопросу отнеслись законодатели ряда стран бывшего Советского Союза.
