Избранные работы (сборник) полностью

Следователь ограничился этими показаниями К., не сопоставив их даже с протоколом осмотра места происшествия, согласно которому на столе в квартире К. стояли не две, а четыре бутылки из-под спиртных напитков, и потому, естественно, не устранил данного противоречия.

К. на следующий же день после дачи «признательных» показаний от них категорически отказался, заявив, что они давались в результате физического воздействия на него работниками милиции (наличие на теле К. многочисленных следов побоев спустя два дня было подтверждено судебно медицинской экспертизой).

Указанное противоречие между объективными данными об обнаруженных бутылках и показаниями К. в этой части позволило защите выдвинуть версию о том, что убийство Н. было совершено не К., а другим лицом, с которым Н. после ухода К. распил бутылку коньяка и бутылку вина. Эта версия опровергнута не была, хотя органы дознания располагали оперативными данными, что данные бутылки стояли на столе еще до того, как за ним встретились К. и Н.

Уголовное дело в отношении К. было прекращено за недоказанностью предъявленного ему обвинения в убийстве Н.

3. Наличие в «признательных» показаниях деталей, нюансов описываемых событий, которые нельзя выдумать, свидетельствующие о достоверности данных показаний. Тут же заметим, что значимость этих «частностей» иногда своевременно следователем не осознается: далеко не всегда они фиксируются следователем в протоколе допроса.

На этой проблеме в силу ее значимости в контексте изучаемой темы, следует остановиться подробнее.

Как известно, «показания допрашиваемого лица записываются от первого лица и по возможности дословно» (часть 2 ст. 190 УПК).

Однако, основываясь на известном в языковедении постулате об избыточности информации, содержащейся в устной речи по сравнению с речью письменной (а это обусловливает практическую невозможность, либо, как минимум, нецелесообразность дословного воспроизведения в протоколе излагаемого допрашиваемым сообщения), Н. И. Порубов пришел к следующему совершенно верному выводу: «Протокол допроса, составленный следователем, представляет не стенограмму допроса, а его конспект, при котором словесная информация не теряется, а лишь уплотняется» [946] .

А потому протокол допроса всего есть результат «коллективного творчества» следователя и допрашиваемого. Излагая в протоколе показания допрашиваемого, практически всегда следователь их редактирует с учетом своего жизненного опыта, образования, интеллектуального развития, привычных для себя словесных штампов, бюрократизмов и т. п. Как сказано, во многом это и гносеологически, и филологически, и психологически объяснимо.

Главное же при этом то, чтобы показания были записаны «во-первых, так, чтобы прочитав их, допрашиваемый убедился, что записаны действительно его слова; во – вторых, чтобы показания отражали индивидуальность личности допрашиваемого» и, – третьих, могли быть поняты и правильно истолкованы всеми, кто с ними знакомится» [947] .

Особое внимание следует обратить на второе из сформулированных положений, которым, как показывает практика, следователи, зачастую, пренебрегают (ни в коем случае, естественно, не преуменьшая значимость соблюдения остальных из этих положений).

Когда же сообщаемые допрашиваемым сведения изложены в протоколе несвойственным ему языком – тем более, с использованием очевидно неизвестных ему юридических выражений и штампов – его объяснения, что показания продиктованы следователем, приобретают достаточную для соответствующей их оценки убедительность.