Я сразу признал его по голосу. Дон Артемио, вот кто это был. Но я бы все равно огрел его хорошенько, только он уже на земле лежал, а я с мачете — сверху, да и боялся я всерьез его поранить. Потом, уже на дороге, сказал ему, чтобы он приходил завтра и дал мне окончательный расчет. «Только не говори ничего Грасиано», — твердил он, как попугай.
Мой шурин, царство ему небесное, давно уже прикупил землю в другом месте и все звал меня: «Приезжай со всей семьей, разместимся». Мне поначалу не хотелось, но тут возьми и приключись эта история с мертвецом. На следующий день дон Артемио появился как ни в чем не бывало и, когда мы подсчитывали мою долю, все пытался всучить мне вдвое больше того, что причиталось. «За кого вы меня принимаете!» — сказал я ему, а под вечер все мое добро уже было в повозке, и я перебрался на новое место. Люди говорили, будто я единственный, кому не встретилось привидение, и все потому, что у меня не было какого-то там особого «дара».
Вот что рассказал мне Амаранто в тот дождливый вечер. Потом старуха принесла нам еще по чашке горячего кофе, и мы заговорили о нынешних временах.
Все мы на ранчо знали, что стряслось с Фиденсио: лихорадка. Иначе и быть не могло, так должно было случиться. Нелегкое это дело — пробираться по топким болотам, да еще со связкой бревен за спиной. Навьючишься, как мул, наляжешь лбом на лямку, руками тянешь вниз конец веревки, которой увязана кладь, — и бредешь… Такое никому не проходит даром. А тут еще налетит на тебя какой-нибудь москит — и все: лихорадка пронимает человека до самых костей.
Так и с Фиденсио случилось. Так случалось со всеми нами. Наглотавшись хины, мы снова взваливали на спину стволы и снова прорубали просеки в непроходимых зарослях красных мангров, снова валили лес.
Иные справлялись с болезнью, становились на ноги. Но Фиденсио был уже не тот, хоть и состарился, промышляя выжигом угля. Его когда-то каштановые волосы поредели и стали совсем белыми. А проклятая лихорадка валила чуть не в десятый раз за последние два года. И не похоже было, чтобы он мог выздороветь.
— Мне лучше, — твердил Фиденсио.
Но мы знали, что его трясет: доски, на которых он спал, скрипели.
— Скоро тебе полегчает, и ты один весь лес на себе перетаскаешь, — говорил ему лежавший в углу ранчо Канарец.
Мы разговаривали, накрывшись пологами от москитов. Черный жужжащий рой висел над нами.
Но Фиденсио не становилось лучше, и когда у Мартинеса не осталось больше ни единой капсулы хинина, он сказал, положив руку на плечо больного:
— Придется тебе топать отсюда…
Желтые глаза Фиденсио впились в него.
— Разве я жалуюсь?
Мартинес попытался улыбнуться:
— Ладно, сам скажешь.
Они посмотрели друг другу в глаза. Я сидел по Другую сторону очага и глядел на них. Иногда дым стлался понизу и скрывал их от меня. Но вдруг вдали прозвучал фотуто[12] Андреса. Значит, время завтрака, а еды-то всего и было что кусочек жареного сала, зажатый между двух половинок пресной лепешки. В большой консервной банке была налита солоноватая вода; банку мы ставили посредине ранчо. Значит, уже девять. Андрес был нашими часами. Фотуто еще только замолк, а мы уже шли по тропе. Впереди Мартинес, потом Канарец, за ним Фиденсио, последним шел я. Мы ступали прямо по воде, с трудом вытягивая ноги из вязкой тины.
Все случилось, как я предчувствовал. «Фиденсио шатает, будто пьяного», — подумал я, хоть агуардьенте[13] мы с собою не брали: в то утро мы отправились в путь с твердым намерением присмотреть яны для закладки, которая должна пойти только нам пятерым. И вдруг Фиденсио упал ничком. Я бросился к нему и подхватил его под мышки. Подбежал Мартинес. Все лицо у Фиденсио было в грязи, мы обтерли ему бороду, промыли глаза. Он дышал тяжело, но не стонал.
Когда мы перенесли его в ранчо и приступ стал утихать, Мартинес сказал:
— Завтра Антонио возьмет тебя с собой.
Фиденсио не проронил ни слова, он повернулся на бок, сплюнул и посмотрел куда-то вдаль, поверх мангровых зарослей. По правде сказать, Фиденсио ненавидел эту чащу, но у него было трое внуков-сирот, и их надо было кормить.
На носилках мы донесли Фиденсио до плота. Теперь предстояло подняться вверх по каналу. Мы все, и Фиденсио тоже, знали канал как свои пять пальцев. На протяжении полукилометра он сохранял одну и ту же глубину не больше метра и ширину в полторы вары. Да как нам было не знать, когда мы проложили его своими руками!
Орудовать шестом пришлось мне, но время от времени я все же разговаривал с Фиденсио.
— Мартинес сохранит за тобой твою долю.
— Вместо меня возьмут другого.
— Ладно, пусть другой, да только на половинном заработке.