Но он не владел собой, все силы его тела и души рвались на волю. Глаза стали цвета земляных червей, шея вытянулась, словно стебли шпажника, в руках он ощутил цепкость челюстей охотничьего пса, в груди — весь жар солнца, все бешеное стремление воды. Больше рыбак ничего не желал слышать; он швырнул ее на землю в тени дерева. Снова налетел ветер со стороны зарослей шпажника, и жаркий вихрь поднял и закружил в воздухе палые листья. Два листика, упав на мокрую спину мужчины, прилипли к ней; они поднимались и опускались, а женский плач тихо замирал среди цветущих ромерильо.
…а теперь вырви из моей памяти
растоптанную радость тех дней…
В тот вечер к нам приехал человек из селения, где я родился, и мы принялись расспрашивать его о тамошних новостях. Мой отец — он уже вышел в отставку и сейчас хлопочет о пенсии — задает первый вопрос:
— Как поживают Хименесы? Как у них дела с усадьбой?
— Немного они с нее получают, дон Браулио. Видать, земле не нравится такое обращение.
Моя мачеха, старая молчаливая женщина, поднимает голову и тоже хочет о чем-то спросить, но, так и не произнеся ни слова, берет пузырек с лекарством и принимается внимательно изучать этикетку. Отец, продолжая начатый разговор, качает головой:
— Да… Вот мой родитель, тот умел извлекать пользу из земли.
Я стою в дверях, собираясь уйти, но меня останавливает внезапно возникшее воспоминание, и я тоже спрашиваю:
— А что Сусаиа? Все еще в селении?
Прежде чем знакомый успевает ответить, мачеха хмурится и бросает на меня взгляд, достаточно быстрый, чтобы уловить выражение моего лица и остаться незамеченным. Однако я ждал этого взгляда.
— Сусана умерла в прошлом году.
— Умерла! — Я вскидываю руки, словно желая отогнать эту весть, и невольно повторяю: — Умерла! Не может быть!
Отец прерывает меня:
— А тебе, сынок, хотелось, чтобы она пожила еще?
— Да, — отвечаю я и умолкаю, но меня охватывает острое, почти болезненное желание — узнать, что скажет мачеха; сейчас она уже стара и больше не командует в нашем доме.
— А вы что думаете об этом, Мануэла?
Она ничего не думает, ничего не говорит, даже не поднимает взгляда от пузырька с лекарством, и я замечаю на лице отца легкую тень тревоги: он боится, что произойдет взрыв. Так и не получив ответа, я поворачиваюсь к нашему знакомому, только что положившему на стол сверток с лимонами — деревенский гостинец.
— Откуда вы узнали, что она умерла? Вы бывали у нее?
— Бог знает, что ты говоришь, — бормочет отец. — Он же не родственник Сусаны и даже не сосед…
Окончательно смешавшись, отец пытается за неловкой улыбкой скрыть беспокойство. Я делаю вид, что ничего не понимаю, гость сидит не шелохнувшись, а мачеха продолжает разглядывать лекарство, вертя пузырек старыми узловатыми пальцами.
— Представьте себе, дон Браулио, именно так…
— Что — именно так? — спрашивает отец, и гость отвечает:
— А то, что хоть я ей не родственник, не сосед и даже не просто знакомый, но присутствовал при ее кончине. Такая уж мне выпала судьба.
Я искоса бросаю взгляд на мачеху, надеясь, что она откликнется на эти слова, однако Мануэла молчит. Потом наклоняется вперед, ставит пузырек на стол и говорит отцу:
— Это лекарство должно мне помочь.
Отец хочет что-то добавить, но я пугаюсь, что разговор примет другой оборот, и спрашиваю резко, прямо, с таким расчетом, чтобы сказанное дошло до Мануэлы:
— А Сусана умерла случайно не от голода?
— Голод никогда не был случайностью в доме Сусаны.
— Значит, у нее не было даже горсточки риса, чтобы хоть как-нибудь продержаться?
Наконец-то, наконец-то удар, который я готовил так долго, попал в цель… Мачеха оборачивается ко мне прежде, чем гость успевает ответить. В ее глазах отчаяние, она смотрит на меня долгим страдальческим взглядом, и в нем все горе, вся скорбь старого больного существа; она чуть не плачет. Я замечаю, что отец делает беспокойное движение. Он хорошо знает Мануэлу и понимает прекрасно, о чем она сейчас думает, чего хочет. Проходит мгновение, за взглядом Мануэлы так ничего и не последовало, она снова замыкается в себе. Отец тоже молчит, и мы слышим голос гостя:
— Сусана вся высохла, бедняжка. Она ведь жила впроголодь, а то и вовсе голодала. Детей у нее было много, все мальчики. Только они разъехались кто куда. И младший, семнадцатилетний, тоже уехал… Да что там рис! Просто чудо, что вода у нее была в этой развалюхе, где и помереть-то страшно. И знаете, она никогда не жаловалась на детей. Говорила — они, мол, далеко и у каждого свои дела.
Теперь мачеха опускает голову. Очевидно, не все ей по силам, но я хочу доконать ее и спрашиваю:
— А будь у нее хоть немного риса, она смогла бы продержаться, как вы думаете?