Я думаю об этом не переставая — даже в тот момент, когда появляется отец. С шести вечера он так изменился, что его трудно узнать. Отец придвигает стул, садится рядом со мной и говорит сбивчиво, беспорядочно:
— Мануэла никогда никому об этом не рассказывала… Что ж, это ее дело — тайна женщины, не имевшей детей…
Он замолкает и долго, покорно смотрит на гроб, на свечи, потом окидывает взглядом комнату и продолжает:
Она с первого дня заметила, что Сусана ворует… Но я не мог ее выгнать, и Мануэла тоже… Однако потом, со временем все осложнилось. Ты всегда отталкивал Мануэлу, а к Сусане был очень привязан. Вот так обстояли дела. Мужчина считает, что ему нужно иметь ребенка, а женщине ребенок необходим вдвойне. Понимаешь, все произошло внезапно, без умысла. Ей захотелось, чтобы ты увидел недостатки Сусаны… Безнадежный, отчаянный порыв женщины, тоскующей по ребенку! А потом ничего уже нельзя было исправить, и Мануэла всю ночь проплакала над страшной своей ошибкой.
Отец замолкает, и я не знаю, не знаю, что сказать, что сделать. Смотрю по сторонам, словно пытаясь найти какой-нибудь выход. Но где он? Дверь не годится для этого, и убежать некуда… Я понимаю, что от себя не уйдешь, и еще понимаю, что больше не заговорю в нашем доме о Сусане. Я буду вспоминать только Мануэлу, и стану расспрашивать о ней снова и снова, и никогда не забуду, что она жила на свете.
Наша шхуна находилась в пяти-шести милях от кубинского берега. Я возился с якорем у кормы, но невольно следил за человеком, который сидел на веслах в лодке, стоявшей вдалеке от нас — корделя[17] три будет.
Иной раз уставишься в одну точку, сам не зная почему, пока не спохватишься, что глазеешь как дурень.
Так и я вдруг сообразил — ведь я смотрю на человека в лодке невидящим взором, и принялся его разглядывать. Гребец был не близко, и все же я заметил, что он маленького роста, сутулый, его короткие руки крепко сжимают весла, а голова низко опущена. Ажурная тень шляпы из пальмовых волокон падала на лицо. Я не мог понять, сгорбился ли он оттого, что ему постоянно приходится грести, в то время как товарищ ловит лангустов, или же он был сутулым от природы. Так или иначе, вид у него был довольно унылый — словно призрак какой. Впрочем, не знаю, может, все это мне только почудилось. И вот тут-то рыбак, недавно пришедший к нам, такой же ловец лангустов, как и тот, которого я только что рассматривал, произнес у меня за спиной, указывая на гребца:
— Этот тип как-то сказал: «У кого нет жены, тот пусть остается на борту», — и, весело посвистывая, отправился домой, а там он узнал, что жена его ушла с другим.
Рыбак громко захохотал, смеялась и вся команда. Я подумал — когда нет ветра, на море слышно каждое слово, и сказал об этом, с беспокойством оглянувшись на гребца, но тот по-прежнему сидел, низко склонив голову и медленно двигая веслами.
Вскоре начался бриз, и мы подняли якорь, намереваясь возвратиться в порт.
Однако слова рыбака запали всем в душу; мы стали толковать об изменах и о том, что обманутый муж должен либо убить жену, либо уж поступить так, как поступил один парень: застав жену с любовником, он потребовал с него песо, а потом ушел из дома, хотя прожил с женой десять лет, — пусть она знает, чего стоит женщина, которая отдается первому встречному. Затем хозяин шхуны заговорил про то, какое вкусное мясо у морской коровы, на которую запрещено охотиться, и каких трудов стоит убить ее, даром что беззащитная.
Был уже вечер, когда мы причалили к берегу. Я отправился в бар. Деревянное здание его покачивалось на волнах, и посетителей доставлял туда парусник. Я принялся рассматривать чаек, стаи рыб у самой поверхности воды, и вдруг снова увидел лодку и силуэт сидящего на веслах гребца. Он был от меня довольно далеко, как днем, но сейчас мне захотелось получше разглядеть выражение его лица и глаз. Неожиданно рыбак сложил весла и замер. Я решил, что он ищет, где бы пристать к берегу, потом понял: он слушает музыку, которая доносится из бара, — звуки дерзкой песенки наполняли вечерний воздух:
Я хотел остановить пластинку, да не успел: покуда я искал рычажок, рыбак уже повернул лодку и снова взялся за весла. У ног его ласково повизгивал щенок.
Вскоре мы возвратились в поселок. Вечером, сидя рядом со мной за столом, хозяин шхуны заметил:
— Что, не понравился вам рассказ?
Я не сразу понял, о чем тот спрашивает, но он тут же пояснил:
— Я говорю о рыбаке, от которого ушла жена.
— Я его не знаю.
Хозяин, помолчав минуту, продолжал:
— Много раз слышал я эту историю, и всегда она была мне не по душе. Люди судачат, потому что жизнь тяжелая, и мы, не осмеливаясь говорить о тех, кто выше нас, болтаем всякое о тех, кто ниже.
Я снова не понял, что имеет в виду хозяин; тогда он попытался объяснить: