— Осторожно, Лусио, от этого солнца слишком жжет голову.
«Не от солнца, а от этого помешанного», — подумал я, но промолчал, и мне почему-то сделалось чуть-чуть грустно.
Прошло три дня, похожих на все остальные, и наш Пятый, как прежде, ничего не говорил, мало ел и много смотрел в воду, перегнувшись за борт, и не обращал внимания на шпильки Висенте, который начал с подхихикивания, а кончил тем, что высказался:
— Эй, приятель! С северной стороны водорослей побольше, видать, твой конек их хорошо унавозил.
Я посчитал, что сказано это не от жестокости, а по глупости. Раньше я всегда смеялся шуткам Висенте, но в этот раз слова его были убоги и так бледны рядом с красным конем, который там, на Дне, мчится себе по воле, разметав гриву, гремя копытами по морским камням. Выходка Висенте неприятно кольнула меня, и оттого на другой день вечером я снова подошел к Пятому, хоть и решил не поддаваться.
— Ладно, пускай он живет там взаправду, пускай скачет во весь опор по морскому дну, — вам-то с этого что? Какая от него польза?
— Та, чтобы проноситься на всем скаку, ослеплять своим видом, а может, и вовсе безо всякой пользы.
— И ради этого вы мучаетесь целые дни — целые дни! — только чтобы увидеть, как он проскачет мимо вас и потом пропадет?
— Все новое добывается в муках, все неизведанное, чем мы хотим овладеть, требует жертв.
— Чепуха, ваш конь никогда не покажется, его нет, никто его не видел.
— Видел — я. И опять увижу.
Я собрался было возразить, но посмотрел ему в глаза и не смог проронить ни звука. Убежденность придавала его взгляду такую силу, в осанке было столько благородства, что у меня не хватило духу его опровергать. Я оторвал глаза от лица Пятого и стал через его плечо смотреть на пролетавшего совсем близко пеликана; пеликан вдруг сложил крылья и шлепнулся в воду.
Пятый опустил мне на плечо мягкую руку:
— Вы тоже его увидите, подойдите ко мне после обеда.
Я стряхнул его руку — до того разозлили меня эти слова. Голову мне больше не жгло, а если бы и жгло, то лишь от солнца, — так ведь на то оно и солнце, чтобы жечь. Однако ему — кто дал ему право морочить меня выдумками насчет того или этого света, какими-то дурацкими видениями!
— С меня хватит лангустов. Больше мне ничего не надо.
Я повернулся к нему спиной, но ветерок донес его голос:
— Нет, надо. И ничуть не меньше, чем мне. «Имеющий глаза, да видит».
В тот день я почти не притронулся к завтраку — есть не хотелось. К тому же и лангусты пошли косяками, только успевай выбирать. Так что мы с Педрито уселись в шлюпку, не дожидаясь, когда окончится час отдыха. Я проработал, словно каторжный, до пяти вечера и бросил, лишь убедяеь, что на дне не различишь больше ни одного стоящего рачка. Мы вернулись на шхуну, и там ждало меня самое скверное: все трое, кроме меня, — Висенте, Педрито и Монго, отправлялись на берег за сливами икако. Я бы тоже уехал с ними, но не успел и оглянуться, как они уже отчалили. Я остался: уселся на корме чинить наши сачковые сети и все придумывал, какой бы работой заняться еще, чтобы не поднимать голову и не натолкнуться случайно взглядом на Пятого. Мы стояли на якоре к югу от Эль-Кайуэло, на довольно глубоком месте. Был полный штиль — такого никогда еще не бывало. Не шевелились даже илистые космы, свисавшие под водой из-под кормила «Эумелии». Море было как зеркало, только позади кормы зеленая спинка рыбы агухон чуть морщила водную гладь. На высоком небе — ни облачка, а тишина такая, что вздох и тот слышен. Тогда-то и раздался его возглас, заставивший меня вздрогнуть:
— Живо!
Сачок вывалился из рук, а ноги уже готовы были сами поднять меня с места, но я удержался.
— Живо сюда! Вот он!
— Вы не имеете права навязывать свой бред другим!
— Боитесь увидеть правду собственными глазами?
Это было уж слишком. Я ничего не ответил. Отшвырнув ногой стоявшую передо мной корзину, я бросился на корму и растянулся ничком рядом с Пятым.
— Ничего я не боюсь, — сказал я.
— Слышите?.. Топот!
Я задержал дыхание, насколько мог, потом повертнулся к нему.
— Это волны.
— Нет.
— Это вода бьет по ракушкам, которые прилепились к днищу.
— Вы знаете сами, что это — не вода.
— Ну, так что-то другое. Но того, про что говорите вы, быть не может.
— Прислушайтесь получше. Слышите?.. Иногда он попадает копытами по камням.
Слышал ли я? А если слышал, то своими ушами или его? Не знаю. Возможно, у меня просто горела голова и чересчур громко стучала где-то у шеи кровь.
— Да смотрите же, смотрите вниз, пристально.
Похоже, он мне приказывает. Но глазам-то не прикажешь, и я стал смотреть поверх воды, разглядывая мангровый листок, плававший неподалеку за бортом.
— Скачет! Скачет!
Он произнес это чуть ли не с остервенением и схватил меня за руку так, что ногти впились в кожу. Однако я упрямо продолжал разглядывать мангровый листок. Вот только уши — они ничем не были заняты, мне некуда было девать мой слух, а Пятый, содрогнувшись весь с головы до ног, почти закричал:
— Да вот же он, смотрите!