«Капрал, а тому, кто убил моего мальчика, тоже двадцать два года, и бедные старики тоже ждут его домой?»
Это был вопрос, и это был ответ. Слова свои старый Лукас бросил ему в лицо, не сводя с него печальных голубых глаз. Взгляд старика был безжалостен; его вечное горе давало ему на то право.
«А тому, для кого вы собираете старое железо, тоже двадцать два года, как было моему мальчику, и бедные старики тоже ждут его домой?»
«Но ведь это враг, Лукас!» — хотел было крикнуть капрал и не крикнул, не только потому, что старик бросил лемех в колодец, а еще и потому, что слова Лукаса потрясли до самой глубины сердце солдата, для которого желтое и черное были единственными цветами с детства и до сих пор. Все было очень просто, но удар сразил капрала. От этого удара голова у него пошла кругом, всколыхнулись воспоминания, мысли, похороненные где-то глубоко, под двумя неизменными цветами.
Он пришел сюда в поисках железного хлама, какого-нибудь ненужного зазубренного топора, чтобы добавить еще немного к груде сложенного у казарм лома. В указанный день это железо погрузят в вагоны и доставят в столицу; затем на пароходе его повезут в другую страну, туда, где день и ночь дымят трубы военных заводов и где выгрузят весь железный лом, собранный в селениях по эту сторону фронта.
И вдруг старик бросает ему: «Это железо нужно, чтобы убить другого, а ему тоже двадцать два года, и дома его ждут родные?»
Ужасно, когда человек так говорит. Но старик принес войне свою жертву, своего сына, вот откуда такая сила в его словах. Человек, сын которого погиб от пули врага, — разве такой человек даст хоть кусок железа, чтобы продолжали убивать детей, чужих сыновей, воюющих на всех фронтах? Именно сыновей, ибо там, на фронте, сражаются не солдаты, а сыновья. И коль скоро это так, то остается спросить: «Разве справедливо, чтобы у человека убили сына только потому, что у кого-то другого тоже убили его мальчика?»
Капрал сам не знал, куда едет. Он ехал той же дорогой, что и Лукас в тот день, когда ему сообщили о смерти сына. Теперь капрал следовал за стариком двумя путями: одним шли его мысли, другим — его лошадь. На войне нет солдат, есть только сыновья. Это было как бы новым цветом, неожиданно вошедшим в его жизнь. То был яркий голубой цвет, о существовании которого капрал до сих пор даже не подозревал. Он сам был солдатом, сам был сыном, но сейчас это казалось неважным, важно было другое — у него тоже есть сын, такой же, каким для Лукаса был Фернандо, такой же, как тот, на фронте, для которого он собирал старое железо. Война тянулась уже два года; она могла продлиться еще пять, а через пять лет его мальчику исполнится двадцать; в двадцать лет его уже могут послать туда, куда отправляются поезда и корабли, битком набитые солдатами — их тоже ждет гибель на чужой земле, как ждала она сына Лукаса.
— Боже мой! Они не солдаты, они сыновья! — в отчаянии воскликнул капрал, рывком останавливая лошадь.
Он с тоской огляделся вокруг и увидел заходящее солнце; оно напоминало каплю крови, повисшую над голубыми вершинами холмов. Кругом царило безмолвие, земля не давала ответа на мысли человека. Постепенно сгущалась ночная тьма — его первый и горький цвет.
А если все это и в самом деле произойдет? Призывной возраст, военная подготовка, отправка на фронт и… смерть? О боже, об этом не надо думать! Но думай или не думай, все равно так может случиться, и будет он спрашивать, как старый Лукас; «Разве справедливо, чтобы у другого тоже убили сына?»
Теперь капрал понимал, что старый крестьянин говорил о нем, о его сыне, обо всех сыновьях на земле. Какое простое решение нашел старик, чтобы остановить смерть: никто не даст ни куска железа, никто не будет разжигать вражду, и сама мысль о мести угаснет при виде добрых голубых глаз Лукаса. Но что же сделать? Может ли Лукас заставить всех думать, как думает он сам? Кто из знатных сеньоров, сенаторов, министров понесет людям слова Лукаса?
«Никто», — понял капрал и ослабил поводья. Но ведь старик бросил свой лемех в колодец и тем самым показал, как надо действовать без помощи сенаторов и министров. Так должен поступить каждый. Взять жизнь в свои руки, точно семя, и сказать: она наша или ничья. Каждый должен внести свою лепту — закопать железо, или подмочить порох, или скрестить руки и не прикасаться ни к одной гайке, ни к одному рычагу. Что мог бросить он, капрал, и на дно какого колодца? Свои цвета, желтый и черный, оставив себе только новый, такой неожиданный — голубой? Но как? Путей много: можно сорвать с себя мундир и крикнуть, чтобы перековали на плуги всю эту черную груду железа, сваленную возле казармы. А что с ним будет потом? Не надо об этом спрашивать. Ведь старик не спрашивал, когда, стоя рядом с ним, представителем власти, вдруг повернулся спиной и смело бросил лемех в колодец?