Ему шел шестой год, и волосы у него были так коротко острижены, что даже ветер не мог их растрепать.
Вся эта история вышла не то из-за воробьев, которых в городе было видимо-невидимо, не то из-за ласточек, стремительно носившихся в небе. Наверное, утром малыш, не достававший матери и до пояса, долго плакал и не отпускал ее, вцепившись в юбку, пока не упросил взять его с собой. Он только разок прокатится по городу на автобусе и будет пересчитывать своих любимых воробушков на остановках, там, где растут большие деревья. И вот теперь он гордо восседал у окна и смотрел, как мимо проносятся деревья, или, может, любовался высоким белым облаком с четкими, подсвеченными солнцем краями.
Конечно, мать уже давно сошла, и он это знал. Наскоро поцеловав его, чтобы не задерживать автобус, она сказала «до свиданья» и выскочила на повороте, у фламбояна, — там, где всегда выходила.
Но с мальчиком был еще отец, он стоял в проходе, стиснутый со всех сторон людьми, которым тоже не досталось свободного места. Сын воспринимал его прежде всего как строгий голос, безоговорочно решавший в доме, что можно и чего нельзя делать. А еще отец был для мальчика парой сильных коротких рук, они вдруг хватали его и подбрасывали высоко вверх.
И в то же время отец был всего-навсего коренастым коротышкой, который держался за поручень сиденья, потому что до верхнего поручня мог дотянуться лишь с трудом. Вдобавок лицо у него было такое бесцветное, словно его помыли в стиральном порошке, и такое гладковыбритое, что казалось вообще безволосым. Глаза две крохотные бусинки; светлая в голубую полоску рубашка, расстегнутая до третьей пуговицы, обнажала седоватые волосы на груди, где болтался образок пресвятой девы из Эль-Кобре.
Так выглядел его отец, но для сына он пока еще не был таким. Но вот, когда мальчик разглядывал красного воздушного змея, который, покачиваясь на ветру, парил над плоской крышей, в автобусе вдруг раздался густой голос кондуктора:
— Кто мать этого ребенка?
Мальчик поднял голову и сразу отыскал глазами отца: кому же отвечать, как не ему.
Однако отец, тот самый человек, который решал, что можно, а чего нельзя, неожиданно отвел взгляд и с лукавой улыбкой принялся рассматривать пассажиров.
Мальчик тоже огляделся вокруг. И тут же встретился глазами с тощей женщиной, одетой в траур, и оробел. Потом мельком заметил еще одно лицо, круглое-прекруглое, которое смотрело на него с откровенной жалостью.
— Мать ребенка, откликнитесь! — вновь прозвучал на весь автобус призыв кондуктора.
Малыш опять поискал глазами отца, но тот передвинулся так, что мальчик не смог бы его увидеть, даже встав ногами на сиденье.
— Вот будет морока, если ребенок потерялся. Придется нам тогда заезжать в отделение полиции.
Мальчик задрожал, в его глазах блеснуло отчаяние. Кто-то, нет, не кто-то, а именно его отец должен немедленно произнести нужные слова. О том, что мать просто сошла раньше, на повороте, где растет фламбоян.
Но теперь мальчик потерял отца из виду и испугался, не понимая, почему тот прячется от него за чужими спинами.
Внезапно женщину, сидевшую сзади него, будто осенило, и она поспешила поделиться ужасным открытием:
— Ой, ведь этого ребенка бросила мать! Она ехала с ним, а потом вышла. Я же видела ее!
Малыш в отчаянии повернулся, чтобы возразить, но женщина в трауре снова уставилась на него странными лучистыми глазами, и он осекся. Отвернувшись, он уцепился обеими ручонками за поручень переднего сиденья и просунул между ними голову. А у людей уже были наготове заученные фразы:
— Бывают же такие матери!
— Звери и те так не поступают!
Мальчик напряг слух, словно от этого зависела вся его крохотная жизнь, и старался различить в общем хоре голос отца. Но тот молчал и лишь посматривал по сторонам с тем же хитрым и довольным видом. Вероятно, этот коротышка, не дотягивавшийся до поручня под потолком, вдруг почувствовал возможность вырасти, только не в обычном, а в каком-то ином смысле.
Автобус доехал до следующей остановки, и тут мальчика поджидала главная беда. Морщинистая рука опустилась ему на голову, и голос, тщетно старавшийся казаться ласковым, произнес:
— Малыш, ты не знаешь, где твой дом?
Он даже не поднял головы. От гнева и боли лицо его запылало.
— Что с тобой, детка, ты не умеешь говорить?
Круглая физиономия пришла на помощь женщине в черном:
— Наверное, мышка откусила ему язык.
А та продолжала:
— Послушай, мальчик, если ты будешь молчать, придется тебя отправить в полицию.
Он не смог бы ответить, даже если бы захотел: тугой комок сжал ему горло. Отец, вот кто должен был сейчас заговорить, или уже никто.
И отец заговорил, все еще не теряя надежды дорасти до верхнего поручня:
— А ну-ка, паренек, скажи что-нибудь, ты же у нас умеешь говорить… — начал он.
Мальчик поднял голову и взглянул отцу в лицо. И были в его взгляде такой упрек и такая боль, какие только могут быть в глазах пятилетнего мальчугана, который, сидя в автобусе, не достает ногами до пола.
— Говори же, не стесняйся, дома-то ты трещишь как заводной!