«Росло в лесу деревце: молодое, ствол коричневый, как шоколад, и такое прямое, что верхушкой в самую высокую звездочку на небе смотрело. И вот набрел раз на него один угольщик, весь в поту, усталый, потому что с утра в лесу топором махал. Посмотрел угольщик на дерево и думает: „Завтра срублю его под корень, даже пня не оставлю. Сегодня уже поздно, да и притомился я очень“.
Пошел угольщик к себе на ранчо, проспал ночь и утром отправился прямехонько туда, где дерево росло. Глядь, а того и след простыл. „Что за напасть! — думает. — Никак, его кто-то срубил. Ведь еще вечером здесь росло, на этой самой поляне“.
Тут поднял угольщик голову и видит — деревце, которое он облюбовал, уже на другом месте растет: в тени своего братца, красного мангра, притулилось, словно защиты у него ищет. „Стало быть, подслушало оно вчера мои мысли! — решил угольщик и, сделав вид, будто не смотрит на дерево, тихонько подкрался к нему и сказал про себя: — Завтра утром все равно срублю. Хороший шест для лодки получится“.
Пришел он на следующее утро, а рядом с красным мангром пусто. Ноги угольщика так и приросли к земле, словно сам в дерево обратился. „Что за чертовщина! Куда же оно опять подевалось?“ — думает. Стал он вокруг озираться и увидел свое деревце. Стояло оно на самом берегу канала и словно посмеивалось: мне, мол, и через канал, в случае чего, перемахнуть — плевое дело!
— Нет уж, такое дерево я не стану рубить! — воскликнул угольщик. Подошел он к нему не таясь да и выложил, что на уме было: — Слово даю, не трону я тебя. Перебирайся лучше к моему дому, будем дружбу водить.
На следующий день угольщик проснулся чуть свет, глянул в окно, а мангр уж тут как тут, верхушкой в небо нацелился».
Ребятишки просили Пепе снова и снова рассказать им эту историю, он соглашался, а то начинал другую, про белую цаплю-путешественницу, которая весь свет облетела. Крылья распустит и летит. Чего только не сочинял Пепе для благодарных малолеток и лишь взрослым никак не мог угодить. Почему? Знаете, есть вопросы, на которые ответить труднее, чем ухватить дым руками. Может, потому, что не следил Пепе Лесмес за своим костром, как положено, люди и осуждали его: «У нашего-то болтуна снова костер дотла прогорел, пока он где-то языком молол». А может, потому, что иной раз, когда Пепе особенно распалялся, то своими речами полоумного напоминал. Но главное, видно, в том — и это труднее всего уразуметь, — что не желали люди слушать про какой-то неведомый мир, где деревья переходят с места на место и смеются, а голуби летают так высоко, что могут беседовать с самим богом.
Разве таким был настоящий мир? Разве люди не изнывали здесь изо дня в день от москитов, не мучились от нехватки хлеба, не страдали от недостатка любви и ласки? К чему им все эти россказни? Уж лучше бы помалкивал Пепе Лесмес, если не хочет, чтобы его считали за полоумного. Да разве этого пустомелю остановишь! Знай заливается, точно беззаботная птица синсонте, лишь бы его слушали.
Сначала над Пепе только посмеивались, но потом и здороваться перестали. Первым отвернулся от Пепе Роман, это было уж очень обидно. Ведь Роман — молодец, каких поискать: ростом с кряжистую сейбу, топором работал — одно загляденье, и смеялся громко, раскатисто, а однажды одним ударом сшиб с ног жандарма — не посмотрел на сержантские нашивки. Как бы хотелось Пепе растолковать Роману, что можно зажечь костер и в тот же миг напрочь забыть о нем, если рассказываешь такими словами, которые ярче любого пламени и красивее всех костров на свете. Только не поймет Роман, раз ему никакие слова не нужны!
Скоро люди и смотреть в сторону Пепе не стали, а один отец даже выволок своего сына из кружка босоногих мальчишек, чтобы тот не слушал россказней пустомели, который забросил настоящее ремесло.
Но Пепе не сдавался и, затаившись, все ждал подходящего случая, когда можно будет блеснуть какой-нибудь байкой и снова вернуть расположение земляков.
Ждать ему пришлось недолго, да это и немудрено: люди каждый вечер собирались в местном кабачке и — стаканчик за стаканчиком — веселились вовсю, а заодно и разбирали всех по косточкам.
— Говорят, Ромелия, жена Эпифанио… того. Толком, правда, никто ничего не говорит…
Пепе хорошо ее знал.
Славная была женщина. С утра до вечера, бывало, стирает в канале, и все молчком, а когда муж напивался в стельку, то и за костром приглядывала. И чистюля, каких поискать, с детства такая. Волосы аккуратно на пробор расчесаны, и всегда от них душистой травкой пахнет.
— Уж небось кого-нибудь завлекла своими косами.
Лесмес помалкивал и только слушал. Сидел он в сторонке, в самом конце стола, и все заглядывал людям в лицо, чтобы они обратили на него внимание. Он бы не растерялся, нашел бы, что ввернуть! Так и шарил взглядом, мечтал — пусть бы хоть кто-нибудь посмотрел на него, спросил бы. А никто его не замечал.
— Ну, говори, кто слышал? Неужто ни один не знает про эту курочку?