(267) Ну, так давайте же я прочитаю вам свидетельские показания о литургиях, выполненных мною. А ты в свою очередь прочитай роли, которые ты коверкал:
или еще:
Или «пусть злого зло тебя»358 погубят более всего боги, а за ними359 и все они – негодного и гражданина, и тритагониста.
Читай свидетельские показания.
(268) Так вот каков я в делах, касающихся государства. В личных же делах если не все вы знаете меня как человека доступного, обходительного и готового помогать нуждающимся, то я молчу и, пожалуй, не стану ничего говорить, и не стану представлять об этом никаких свидетельств – ни о том, выкупал ли я кого-нибудь из плена у врагов, ни о том, помогал ли я кому-нибудь выдавать замуж дочерей361, ни вообще о чем-либо подобном. (269) В общем мои убеждения вот каковы. Я лично держусь того взгляда, что человек, получивший благодеяния, должен всю жизнь помнить об этом, а человек, оказавший благодеяние, должен сейчас же забыть об этом, если один хочет поступать, как порядочный человек, а другой не хочет быть мелочным. А напоминать и говорить о собственных благодеяниях это почти то же, что бранить. Так я и не стану делать ничего подобного и не поддамся на его вызов; с меня достаточно того мнения, которое сложилось обо мне на этот счет у вас.
(270) Но я хочу, оставив личные отношения, сказать вам еще несколько слов насчет общего дела. Если из людей, живущих под этим солнцем, ты, Эсхин, можешь назвать хоть одного, кто бы не пострадал в прежнее время от самовластия Филиппа, а теперь от того же со стороны Александра – из греков или из варваров, – тогда будь по-твоему, я готов признать, что мое счастье или несчастье – называй это как хочешь – стало причиной всего. (271) Но если даже из людей, никогда не видевших меня и не слышавших моего голоса, многие претерпели много ужасных несчастий, не только каждый в отдельности, но и целые государства и народы, насколько же справедливее и правдоподобнее причиной этого считать общую судьбу всех, кажется, людей и какой-то тяжкий поток событий – такой, какому не надлежало бы быть? (272) Так вот ты, не считаясь с этим, обвиняешь меня, политического деятеля, выступавшего вот перед ними362, хотя и знаешь, что если не в целом, то, по крайней мере, частично твое обвинение падает на всех вообще и особенно на самого тебя. Ведь если бы я принимал решения по делам сам по себе полновластно, тогда можно было бы вам, остальным ораторам, обвинять меня; (273) но раз вы присутствовали на всех заседаниях Народного собрания, а вопросы о пользе наше государство всегда предоставляло рассматривать на общих собраниях, и раз всем тогда это решение казалось наилучшим и особенно тебе (ты, конечно, не из расположения уступал мне надежды, уважение и почести – все, что мне выпадало за мои тогдашние действия, – а очевидно, только потому, что должен был покоряться истине, да и не мог предложить ничего лучшего), то разве не преступно и не возмутительно с твоей стороны – обвинять меня за эти меры, хотя лучше их сам ты в то время ничего не мог предложить? (274) У всех прочих людей, как я вижу, в делах такого рода существует известная определенность и установившаяся точка зрения. Совершил кто-нибудь проступок умышленно – гнев и наказание ему. Погрешил кто-нибудь неумышленно – прощение ему, а не наказание. А другой не имел за собой никакой вины, никакого проступка, но только потерпел неудачу вместе со всеми, когда отдал себя на дело, которое всем казалось полезным, – такого человека по справедливости нельзя ни порицать, ни бранить, но следует разделять с ним его скорбь. (275) Все это будет представляться в таком виде не только с точки зрения законов, но и сама природа так определила в своих неписаных законоположениях и в человеческих обычаях. Стало быть, Эсхин настолько превзошел всех людей бессовестностью и наклонностями сикофанта, что даже те события, которые, как сам он помнит, были нашими несчастиями, все равно ставит в вину мне363.
