«Дневник путешествия в Лиссабон» совершенно справедливо относят к жанру путешествий, получившему необычайно широкое распространение в XVIII в., когда путевые записки стали бытовой нормой и редкий проезжающий не вел их. Основной признак жанра здесь налицо: в известный промежуток времени герой перемещается из одного географического пункта в другой. Но, как мы уже выяснили, это путешествие было не из обычных, и думается, что акцент надо ставить на слове «дневник». Ведь не потому здесь столько личного, субъективного, что наш путешественник, предвосхищая Л. Стерна, сознательно жертвует реальностью ради «диалектики души». В этом путешествии реальности маловато, и автор по необходимости предается размышлениям, причем — и это в самом деле похоже на Стерна — их характер и сила порой таковы, что трудно их связать с первоначальным толчком. Когда же есть что наблюдать, то реальность торжествует в полной мере. Литературные пейзажи в романах Филдинга, хоть и немногочисленные, отличаются панорамностью, размахом — и одновременно пунктуальностью в деталях. Он, например, любил все точно разместить в пространстве — сколько миль, сколько времени займет переход и т. п. И посмотрите, с каким дотошливым интересом рисует он окрестности Райда или редкое зрелище заката солнца и восхода луны. «Дневник» замечателен уже тем, что мы впервые видим Филдинга не в «образе автора», но собственной персоной. Мемуарной литературы о нем практически нет — одни легенды и анекдоты, писем тоже почти не осталось. «Дневник» — единственный биографический документ, и открытость автора, его исповедальная откровенность позволяют уверенно отнести его к литературе «человеческого документа». Филдинг не был столь наивным, чтобы предполагать друга в каждом своем читателе, и, например, заведя разговор о своих материальных трудностях, даже затянул его, кого-то переубеждая, опровергая чьи-то кривотолки и опасно щеголяя своим практицизмом.
Он безусловно знал отчаянность своего положения: и тягостное прощание с детьми в Фордхуке, и нет-нет вырывающиеся признания, и визиты хирургов на борт корабля, дающие лишь временное облегчение, — все об этом свидетельствует. По стерновской классификации путешественников, Филдинг «путешественник поневоле» (телесные немощи). И однако — сколько мужества в этой книге! Словно отчитавшись в своих недугах в самом начале, он все реже поминает их потом. Тема болезни чаще выступает как досадная проблема, как вынужденность обременять других. О самочувствии почти ни слова. Собственная малоподвижность, бестолковое снование корабля, оторванность от берега необыкновенно обостряют, поднимают в значении простые, обычно мало ценимые радости жизни. Филдинг и раньше не был аскетом, но с каким же завидным восторгом вкушается здесь, в своем кругу, барашек, или олений бок, или рыба солнечник! Не только светлые стороны «простого» существования приоткрылись ему. Он впервые оказался в роли зависимого человека (ведь его общественное положение было немалым): им помыкает капитан, ему хамят таможенники (что англичане, что португальцы), его заочно «ставит на место» командир военного судна. На страницах «Дневника» появляются и уже не уходят с них слова «тиран», «паша». Характерно, что эти, в конечном счете, мелочи неизменно повышают уровень его размышлений («некоторые соображения, требующие внимания наших законодателей»). Иные страницы как бы содержат наброски будущих трактатов, и даже можно предположить, как они могли бы называться: «Об искоренении бродяжничества путем обязательного труда при твердой цене на него», «О дисциплине на флоте и необходимости иметь моряков в Парламенте», и т. п.
Самое же яркое впечатление, какое производит «Дневник», определяется тем, что его ведет писатель. Быстро освоившись, Филдинг в своей обычной манере начинает подтрунивать над жанром: «Я едва ли упомянул бы поимку этой акулы, как ни уместна она была бы для правил и практики в описании путешествий, если бы и т. д.». Под его пером обретают новую жизнь и капитан с ухватками сквайра Вестерна (кстати сказать, первый моряк в его творчестве), и его племянник — «сухопутный капитан», чрезвычайно смахивающий на прапорщика Норсертона (Вестерн и Норсертон — это из «Тома Джонса»), и чета Хамфризов смотрится близкими родственниками Тау-Ваузов из «Джозефа Эндруса». Даже Горный Отшельник из того же «Тома Джонса» вроде бы объявляется здесь: на самой вершине Лиссабонского утеса стоит хижина, а в ней живет какой-то отшельный англичанин. Кажется, не хватает только пастора Адамса, но как раз этот герой тут не может появиться. Ведь и в «Джозефе Эндрусе» и в «Томе Джонсе» он, подобно вольтеровскому Кандиду, свидетельствовал, что мир устроен — в конечном счете! — хорошо и правильно. «Дневник» не подводит к такой уверенности — и, уж конечно, не оставляет с ней. Он скорее учит мужественно, с философской выдержанностью встречать удары судьбы — и малые, и самые страшные. «Мужественный англичанин Гарри Филдинг» — эти слова сказал У. Теккерей, прочтя предсмертную книгу великого английского писателя.
