До берега остались сотни океанских миль.
А темном трюме на цепях мерли рабы.
Команда недовольна капитаном.
Злых большинство, они готовят бунт.
Но Длинный Джек раздал вино смутьянам,
А после всем загнал в живот железа фут.
Он не был бунтарем и не пил с ними.
Пока кэп лютовал, он точно вор,
Украл ключи, что кандалы закрыли
И с ними острый плотницкий топор.
Спустился вниз, там мрак и безнадежность,
Нашел замки и цепи снял со всех.
А одному из них, кто первым вышел гордо,
Он дал топор и знаком указал наверх.
Потом была резня. Шли с голыми руками,
Глоток свободы силу ярости дарил.
Нет слаще ничего, чем умереть под облаками.
Вцепившись в глотку из последних сил.
Подкрался незаметно Длинный Джек,
И пистолет быстро приставил к голове.
Он бросил в сторону разряженный мушкет.
Свободен он и так уйдет в борьбе.
Ударил выстрел, вроде показалось,
Что он увидел сразу всех святых.
А капитан уже валился на бок. Будто жалость,
Не нож, заставила его упасть у ног босых.
Стояла шхуна, нет на ней команды.
Только толпа черных людей и он один.
И для начала надо укрепить на мачтах ванты
Никто не раб и он не господин.
На третий день подул зюйд-ост. И сразу,
Напились вдоволь ветра паруса.
Пусть всюду волны, не окинешь глазом.
Но там за горизонтом, есть и берега.
Он долго добирался. В диком месте,
Они сожгли и это пришлое и шхуну.
И шли пешком, через леса, все вместе.
Он навсегда запомнил ту горящую лагуну.
Вот он опять в порту, в таверне пьет и пляшет.
С ним птица на плече, что воду и не пил .
Кому судьба дает сполна, а кому – не успевает.
Бывает все. Из пистолета пулю попугай стащил.
Спит попугай, напившись снова рома,
Хозяин храпом потрясает потолок.
Пускай постель его вонючая солома
И больше не болит израненный висок.
Баллада о горце
Здесь был туман поверх холмов
Горел огонь в лачуге,
И первый крик его поднял,
Всех петухов в округе.
Когда родился Джимми,
Когда родился Джимми.
Не знала мать, забыл отец
Каким он был по счету.
Тот только хмуро посмотрел
И вышел – на работу.
Смотрите, это Джимми,
Смотрите, это Джимми.
Он рос как все и был как все,
Играли вместе в прятки.
Он заводилой стал едва.
И первым он бежал всегда,
И с ним босые пятки.
Да, шустрый малый Джимми.
Да, шустрый малый Джимми.
Года текли с водой в реке,
Не спрячешь время в сундуке.
Он статным парнем стал,
И вот среди красавиц гор
Одну ее искал.
Таким был верным Джимми.
Таким был верным Джимми.
Но тут пришла пора ему
Отдать всю доблесть королю,
За девять славных пенсов.
И вот идет он на войну,
Во Фландрию, известно.
Ах, бравый воин Джимми.
Ах, бравый воин Джимми.
И там остался он совсем,
Пронзенный с арбалета.
Не переступит он порог,
Зимою или летом,
Не выпьет эля и не ждет,
Его красавица всех гор.
Так песня его спета.
Был горцем добрый Джимми.
Был горцем добрый Джимми.
Баллада о деве
Когда уснет старинный дом,
Погаснут свечи за столом, огонь спадет в камине.
Затихнет шум в долине.
Она украдкой и тайком, по той тропинке за холмом,
Рванется вслед за ветерком.
Суров отец у Элли.
Она бежит как лань туда
Где отступает темнота, где возле яркого костра танцуют и поют.
Забыта теплая постель,
И в кружках пляшет добрый хмель,
И кличет летняя пора, так скрипка с флейтой не дают
Уснуть всем до утра.
Жесток отец у Элли.
Их танец весело кружил,
И он ласкал, и прижимал и нежно талию держал,
И слаще не было тех слов,
Что жарко он шептал.
Так таяла как воск сама и как склонилась голова,
Лишь знали звезды да трава.
Суров отец у Элли.
На утро на тропе домой,
Ей встретился отец седой и непреклонностью стальной,
Он нож в руке сжимал.
Ни тронул ее мольба,
Ни слова ей не говоря и длинным острием средь скал
Он путь к обрыву указал.
Жесток отец у Элли.
Слеза сбежала со щеки,
Остры те камни у реки, поток бежит в стремнине.
Она шагнула плача вниз
И горы ей отозвались.
Вода забрала тело и сердце вмиг у старика
Навек окаменело.
Суров отец у Элли.
Давно покинут этот дом.
Нет никого за очагом, обрушились уж стены.
Забыты имена, кто жил. Здесь не осталось их могил
И мрак и запустение.
И помню только я один разлет твоих волос и смех,
И краткий час наших утех.
О, Элли, моя Элли.
Баллада о татуировке
Поймали ведьму поутру
Живьем погнали в город.
К обедне люди собрались
Вот это славный повод.
Ее тащили за возом.
Старухи в след плевали,
А малолетки под мостом
Навозом закидали.
Брат-инквизитор добрый был -
Железом жег жаровни.
Семь раз кидали в старый ров
И бил палач знакомый.
Кричал монах воняя ртом:
-Покайся, тьмы отродье!
Ошейник прикрутил болтом
К стальному изголовью.
Молчала ведьма. Знать она,
Не знала ничего.
О порче или колдовстве
Лишь помнила его.
Она жила семьей как все,
И путь ей был един -
Уж должен в храм ввести ее
Солидный господин.
А этот парень был чужой,
Никто не мог понять.
И лишь она смогла ему
Дорогу указать.
И ночью он пришел за ней.
Смеялся и шутил.
Она не разбирала слов,
А он все говорил.
Так продолжалось десять дней,
Пока в последний раз.
Их не пустил к себе еврей,
За золотой диаз.
И было счастье ей быть с ним.
Казалось, навсегда.
Но вот рассвет
И ночь бежит как талая вода.
Он целовал и прижимал,
Кошель совал неловко.
Она взяла два кругляша -
Купить татуировку.
Где его сердце, на плече
