Этот кружок, получивший поначалу название «Вольное общество любителей Премудрости и Словесности», – по образцу уже действовавших в Петербурге обществ, – довольно хорошо известен; история его рассказана в нескольких специальных статьях; о нем постоянно упоминают биографы Кюхельбекера, Дельвига и Баратынского. Опубликован и первый из сохранившихся его документов: «Представление» «госпоже попечительнице», подписанное Измайловым, двумя Княжевичами, Остолоповым и Панаевым: полубуффонское-полусерьезное обращение, в котором собравшиеся члены ссылаются на «постановление комитета» от 10 июня, в силу которого они обязаны представить для чтения свои труды к 22-му текущего месяца, – и подтверждают свое обещание, замечая, однако, что просят не посягать на их
Общество начиналось с шутки, проказы, салонной игры. Так начинался и «Арзамас», – но «Арзамас» уже при самом возникновении своем знал, что решает литературные задачи, лишь облекавшиеся в форму буффонады. Здесь же литература занимала положение подчиненное; она не поднималась над бытом и не вырастала из него, а как бы снисходила; так известный поэт по неотступным просьбам пишет в альбом знакомой барышне незначащий мадригал. Мы можем представить себе, что капризная «попечительница» арестовала на своей даче учредительный комитет, заперев шляпы членов в дождливую ночь, и требовала немедленного литературного собрания, что гостям показалось уже слишком. Среди измайловских мадригалов есть один, несомненно относящийся к этому эпизоду, происшедшему, нужно думать, как раз 10 июня:
Пародия
С. Д. П.
Мы тебя любим сердечно,
Любим – любить будем вечно.
Наши зажгла ты сердца —
Ах! ты достойна венца!
Ходим к тебе в непогоду —
Молви – и бросимся в воду.
Этот с тобою нам край
Кажется рай, рай, рай!..
Только нам шляпы отдай!!! 2
Обо всем этом нет никаких упоминаний в дневнике и письмах Сомова. Конечно, его не собирались отстранять от участия в обществе, – оно предполагалось само собой. О нем просто забыли на этот раз, – забыли невольно, а может быть, намеренно. Он был докучным вздыхателем и вызывал досаду. Он подлежал временному отлучению.
Длился звездный час Владимира Панаева.
Он должен был написать по требованию хозяйки акростих «Китайский урод» – на статуэтку, стоявшую в гостиной. Здесь, конечно, был особый смысл, отчасти угадываемый из писем Сомова: он обижается, что его третируют, как «китайского уродца», – прекрасно, она заставит его соперника воспевать уродца стихами. Панаев, со своей стороны, может быть, видел в заказе и некий намек: немногим более двух недель назад он хвалил в альбоме Софии ее слегка монголоидную красоту, «маленькие китайские глаза», чьи взоры равно опасны и юношам, и старикам. Но он не стал развивать далее эту тему. Он написал:
Как я соскучился по вас!
И можно ль иначе? Чем более вас знаю,
Тем, право, более люблю и почитаю.
Ах, видно, в добрый час
Идиллии писать, потом предать тисненью
Со страхом пополам решился робкий я.
Коль многим одолжен я музы вдохновенью!
Они и на Парнас, и к вам ввели меня.
Умею ль вашею приязнию ценить?
Решит, докажет время.
От доброго на свет произошел я племя:
Долг благодарности старались мне внушить.
Извините, если дурно: что путного сделаешь из Китайского урода? 3
Под стихами дата: «14 июня 1821». Мы помним по письмам Сомова, что как раз в эти дни на него обрушился гнев хозяйки, подозревавшей его в похищении каких-то панаевских писем. Итак, «роман в стихах», гласный, публичный, альбомный, но с тем самым вторым смыслом, о котором нам уже приходилось упоминать, совершенно естественно сопровождался перепиской, не предназначенной для посторонних глаз. И здесь не было никакого криминала, – лишь этика салона 1820-х годов, с ее своеобразным «domnei», культом дамы и любовного чувства. Мадригал Панаева отвечал всем правилам «служения»: он был декларацией почтительной благодарности и потому мог при желании служить уроком Сомову и другим, например Яковлеву.
