На реакционных позициях в области уголовного права в XIX веке стояло много официальных криминалистов царской России. Салтыков-Щедрин, слушавший лекции профессора Якова Баршева по уголовному праву, писал: «Когда я был в школе, то в нашем уголовном законодательстве еще весьма часто упоминалось слово “кнут”. Нужно полагать, что это было очень серьезное орудие государственной Немезиды, потому что оно отпускалось в количестве, не превышавшем 41 удара, хотя опытный палач, как в то время удостоверяли, мог с трех ударов заколотить человека насмерть. Во всяком случае орудие это несомненно существовало, и, следовательно, профессор уголовного права должен был так или иначе встретиться с ним на кафедре. И что же! Выискался профессор, который не только не проглотил этого слова, не только не подавился им в виду десятка юношей, внимавших ему, не только не выразился хоть так, что как, дескать, ни печально такое орудие, но при известных формах общежития представляется затруднительным обойти его, а прямо и внятно повествовал, что кнут есть одна из форм, в которых высшая идея правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление. Мало того: он утверждал, что сама злая воля преступника требует себе воздаяния в виде кнута, и что, не будь этого воздаяния, она могла бы счесть себя неудовлетворенною. Но прошло немного времени, курс уголовщины не был еще закончен, как вдруг, перед самыми экзаменами, кнут отрешили и заменили треххвостною плетью с соответствующим угобжением с точки зрения числа ударов. Я помню, что нас, молодых школяров, чрезвычайно интересовало, как-то вывернется старый буквоед из этой неожиданности. Прольет ли он слезу на могиле кнута, или надругается над этой могилой и воткнет в нее осиновый кол. Оказалось, что он воткнул осиновый кол. Целую лекцию сквернословил он перед нами, как скорбела высшая идея правды и справедливости, когда она осуществлялась в форме кнута, и как ликует она теперь, когда, с соизволения высшего начальства, ей представлено осуществляться в форме треххвостной плети, с соответствующим угобжением. Он говорил, и его не тошнило, а мы слушали, и нас тоже не тошнило. Я не знаю, как потом справился этот профессор, когда телесные наказания были совсем устранены из уголовного кодекса, но думаю, что он и тут вышел сух из воды (быть может, ловкий старик внутренно посмеивался, что как мол не вертись, а тумаки и митирогнозия все-таки остаются в прежней силе). Кто же, однако, бросит в него камень за высказанную им научную сноровитость? Разве от него требовалось, чтобы он стоял на дороге с светочем в руках? Нет, от него требовалось одно: чтоб он подыскал обстановку для истины уже утвержденной и официально признанной таковою, и потом за эту послугу чтоб получал присвоенное по штатам содержание»[525].
Профессор московского университета Сергей Баршев, читавший курс Уголовного права в сороковые годы XIX века, по вопросам наказания был сторонником так называемых абсолютных теорий наказания. Он полагал, что «…не какие-нибудь выгоды или расчеты заставляют наказывать преступника, но… наказание необходимо само по себе… нравственный закон… требует… того чтобы никакое действие человеческой свободы никогда не оставалось без должного воздаяния, но чтобы рано или поздно, но всегда за добром следовало добро, а за злом – зло… наказание есть, следовательно, возмездие за преступление, которое основывается на нравственном законе справедливости и исходит от верховной власти»[526].
Несмотря на это, С. Баршев признавал «политическое значение наказания» и считал, что наказание является «средством сохранения существующего… правомерного порядка», а «угрожание им может вселять страх и отвращать через то некоторых от совершения преступлений»[527].
