Мы часто не думаем о том, какое огромное влияние оказывают на нас люди, с которыми мы встречаемся в жизни. Эти встречи могут обогатить человека или, наоборот, нанести ему травму на всю жизнь. Мне невероятно повезло, что в пригородном поезде из Клампенборга в Копенгаген я встретил Будиль. Она сыграла огромную роль в моем развитии не только как мужчины, но и как человека. Она дала мне уверенность в себе, научила быть менее поверхностным, более внимательным и предусмотрительным, в том числе и в отношениях с женщинами. Я уже не говорю о том, что она подарила мне несколько недель безоблачного счастья перед новым тяжелым периодом в моей жизни. Мне остается только надеяться, что я тоже принес ей какую-то радость.
Я прекрасно понимаю: датская идиллия не может продолжаться вечно, но пока даже не догадываюсь, что судьба распорядится так, что я буду вынужден прервать ее еще раньше, чем в середине августа 1946 года, как предполагалось. Жизнь жестоко напомнила мне, что на земле по-прежнему очень много людей, которые ненавидят евреев. Даже тех немногих, которые выжили. Они считают, что для нас нет места на земле – и уж во всяком случае, в послевоенной Польше. Они готовы даже сейчас, когда в Германии идет Нюрнбергский процесс, продолжать истребление уцелевшей горстки евреев.
Первым, кто сообщил об этом, был Нинин брат Рудольф. Нина получила от него телеграмму – ей нельзя возвращаться в Польшу, без объяснений. Почта работает медленно, прошло еще несколько дней, пока в одно прекрасное утро и Нина, и я получили письма из дома, Нина от Рудольфа, а я – от родителей. Еще через пару дней аналогичное письмо получила Хеленка Зимлер от своего единственного выжившего родственника – дяди с маминой стороны, он тоже пока еще в Польше.
Несколько человек в Лодзи ворвались в комнату еврейского студента и, перерезав ему горло, утопили в ванной – неясно, погиб он от кровотечения, или захлебнулся. На видном месте в комнате было оставлено письмо, составленное из вырезанных из газеты букв. Там было написано, что для еврейских студентов в Лодзенском университете места нет, такая же судьба ждет каждого, кто не прислушается к предупреждению. В конце письма стояло: «То, что не успел завершить Гитлер, сделаем мы». Полиции найти виновных не удалось.
Через пару дней разражается погром в Кельце, недалеко от Ченстоховы. Евреев – сорок три человека – вытаскивают из домов, с рабочих мест, их избивают и пытают прямо на улицах среди бела дня, потом убивают. В Кельце убито почти все еврейское население, большинство из них пережило нацистские лагеря, кто-то спасся в Советском Союзе. Уцелели только два человека, один из них случайно оказался в гостях в польской семье, другой, избитый и искалеченный, притворился мертвым – рядом с ним лежал окровавленный труп его невесты. В погроме участвовало так много людей, что полиция потеряла контроль и не сумела остановить продолжавшиеся весь день убийства – никто не задержан и не арестован, продолжается расследование.
Родители в длинном письме пишут, что Польша – уже не та страна, которую я оставил в июне, мне нельзя возвращаться, они тоже собираются уезжать. Погром в Кельце пробудил затаившуюся было ненависть и в других городах Польши, в том числе и в Ченстохове. Евреев убивают в Соколи Болеславце, Бялой Подляске, Люблине, Полянце, Туреке, Пясках, Скажишко-Каменной. Полиция пресекла попытки погромов в Кракове, Радуве, Мехуве и Рабке. Множество евреев покидает Польшу. «Множество» – как будто можно употребить это слово по отношению к горстке переживших Холокост людей.
Уже прошло две недели после погрома в Кельце. Мы не можем читать датские газеты, и нам никто ничего не рассказывает – может быть, это и к лучшему. Нам как бы дают передышку в дружелюбной Дании, откуда почти все евреи, когда немцы попытались начать Акцию, были за одну ночь переправлены в Швецию.
Я совершенно раздавлен произошедшим. Не помогают попытки убеждать себя, что это единичные события, что все, может быть, успокоится. В то же время я не имею ни малейшего представления, что нужно делать для того, чтобы не возвращаться в Польшу – куда мне пойти, кому сказать, что я не хочу возвращаться с группой? У меня нет паспорта, мой единственный документ – студенческий билет. Что ж, надо возвращаться в Польшу, решаю я со странным облегчением, ничего нельзя сделать.
Но Нина так не считает.
Ей, должно быть, известно, что происходит между мной и Будиль. Она ведет себя довольно сдержанно, но разговора не начинает, я тоже не вижу причин обсуждать с ней эту историю. Она притворяется, что мои отношения с Будиль ее не касаются. Мы встречаемся. Правда, не так часто, как раньше – я почти не бываю в общежитии и вижу ее редко.
