Почему я уехал из Польши? Потому что в Польше преследуют евреев, потому что был кровавый погром в Кельце, потому что еврейских студентов в университетах жестоко избивают. В Лодзи, где я учусь, одного еврейского студента убили и угрожают тем же остальным.
Он говорит что-то невразумительное, как мне кажется, дает понять, что все это не может считаться уважительной причиной, чтобы остаться в Швеции. Я снова возражаю – если тебя угрожают убить, это более чем достаточная причина для эмиграции.
К концу долгого допроса он просит меня еще раз подумать, нет ли еще какой-нибудь причины. Нет, только антисемитизм, они же угрожают убить нас, продолжаю настаивать я. Он все же пытается мне помочь – может быть, я ощущал на себе преследования коммунистического режима.
И тут я забиваю последний гвоздь в свой собственный гроб: гордо заявляю, что в Польше сейчас у власти признанное международным сообществом коалиционное правительство, а никакой не коммунистический режим, к тому же я совершенно не интересуюсь политикой. Эту мою тираду он не записывает.
Чиновник долго просматривает свои бумаги – у него больше вопросов нет. Вдруг в его голосе появляются человеческие нотки – он просит меня подумать, не хочу ли я чего-либо добавить к протоколу. Но я, во-первых, понятия не имею, что он там написал, а во-вторых, совершенно измотан долгим допросом. Мне нечего добавить, говорю я. Он еще раз заглядывает в протокол, на секунду задумывается, протягивает мне руку и желает успеха.
Наконец я могу с большим опозданием пообедать.
Я чувствую себя совершенно несчастным и недовольным самим собой. Умом я понимаю: не было никаких причин злиться на этого чиновника. Никто не хотел причинить мне ничего плохого, но я вновь ощущаю, что совершенно бесправен. Как и в гетто, как и в лагере – но на этот раз не среди большого коллектива товарищей по несчастью, а как отдельно взятая личность. И это, оказывается, гораздо хуже… Полицейский был безупречно корректен. Не особенно приветлив, но и не враждебен, к тому же у него есть право задавать мне личные вопросы и требовать на них ответа, чтобы потом определить, как истолковать мои слова. Я все это понимаю, но чувствую себя одиноким и покинутым.
По-видимому, я так никогда и не узнаю, было ли тому виной мое дурацкое поведение во время этого первого и пока единственного в моей жизни полицейского допроса, или какие-то другие непродуманные поступки, которые я совершу в скором времени, но факт остается фактом: я был единственным в нашей группе, у кого были трудности с получением вида на жительство в Швеции.
В тот же день, попозже, нас всех четверых отвозят в лагерь беженцев в Викингсхилле недалеко от Стокгольма, а через пару дней переводят в другой лагерь – в Кюммельнес.
Меня совершенно не утешает, что стоят прекрасные августовские дни, что лагерь окружен пышной девственной зеленью, что от нас открывается изумительный вид на морской залив. Я чувствую себя совершенно одиноким и ежедневно пишу тоскливые письма родителям.
И в то же время, как ни напрягаю память, ощущения раскаяния в содеянном у меня не было.
Мы проходим тщательное медицинское обследование. Внезапно Нину с подозрением на дифтерию увозят в карантин при инфекционной клинике в Сюндбюберге. Ее держат там все время нашего пребывания в лагере и позже, когда мы возвращаемся в Данию.
На второй день нашего пребывания в Кюммельнесе во время обеда мне сообщают, что меня хочет видеть какая-то дама. Дама?
В приемной сидит женщина маминого возраста, ее очень симпатичный муж и толстяк сын. Сын похож на мать и выглядит далеко не так симпатично, как его отец.
Они говорят по-польски, живут в Швеции уже больше года. Дама говорит мне, что она двоюродная сестра Сары – на самом деле, она не двоюродная сестра, а дальняя родственница, ее зовут Густава Зайдеман. Густава рассказывает: Сара сообщила ей, что я в Швеции, ее сын Владек навел справки и выяснил, что я в лагере для беженцев в Кюммельнесе. Сара очень просила ее позаботиться обо мне, и поэтому она здесь. В доказательство она вынимает бутерброды, сливовое варенье и свежеиспеченное печенье – примерно такое же, как мама пекла в Польше. Мне очень приятно, что они навестили меня, и это очень трогательно с ее стороны, но я не знаю, что мне делать с этой едой – кроме, разве что, печенья. В лагере кормят очень хорошо.
Сыну быстро надоел наш разговор, он вертится и смотрит по сторонам. Но родители ведут себя очень мило. Они даже добились разрешения, и Владек захватит меня завтра, чтобы поужинать у них дома. На следующий день приезжает Владек. В отсутствии родителей он оказался очень приятным парнем.
