Семья Зайдеман снимает маленькую, очень уютную квартиру на Доббельнсгатан. Густава сервирует польско-еврейский ужин, со всеми традиционными деликатесами, которые я помню еще по дому. За столом мы сидим долго, они рассказывают о Швеции – фантастическая страна, повторяет Зайдеман. Густава говорит, что Саре удалось связаться с ней по телефону из ченстоховской ратуши. Разговор был очень коротким, Сара успела только сказать, что ей бы хотелось, чтобы я пожил у Зайдеманов, когда мне можно будет покинуть лагерь – конечно же они готовы меня принять, говорит Густава и показывает диван-кровать в гостиной. У меня немного улучшается настроение.
В этот вечер мое письмо домой не такое длинное, как обычно.
Еще через несколько дней в лагерь приезжают Митек Тауман и Натек Капель, они привозят привет от Гилеля Сторха и рассказывают, как тому удалось решить наш вопрос. «Он просто потрясающий», – повторяют они наперебой, и мы из чувства долга согласно киваем. Но решение не так элементарно. Дания – это наша первая страна эмиграции, объясняет Митек, не заботясь, понимаем ли мы, что такое первая, вторая или десятая страна эмиграции. Но в Дании никого не преследуют, поэтому беженцев оттуда шведы не принимают. А сама Дания вообще не принимает беженцев, но считается, что Швеции нет дела, как поступают датчане со своими беженцами. Поэтому Сторх организовал для нас временные шведские визы, чтобы выиграть время. Но для того, чтобы воспользоваться ими, мы должны вернуться в Данию, чтобы поставить печать консула на наши визы. И тогда можно будет пересечь границу на более законных основаниях, чем на рыбачьем баркасе. Это временное решение, говорят они, но в условиях такого дефицита времени – единственное, что можно сделать. Нас отошлют обратно в Данию, говорят они, но мы опять вернемся в Швецию. Это позволит выиграть время.
Все это выглядит очень запутанно, но мы верим в Сторха.
На следующий день в лагерь беженцев в Кюммельнесе являются трое полицейских – двое мужчин, один заметно старше, и женщина. Они все в гражданской одежде. Им поручено доставить нас в Данию.
У нас достаточно времени, чтобы собрать наше нехитрое имущество, они нас не торопят. Мы проходит через приемную. Тот, что постарше, расписывается в каких-то бумагах. Наши конвоиры настроены довольно добродушно, но одна из женщин все же сопровождает Тоську, когда той понадобилось в туалет. В поезде они беседуют с нами на очень скверном немецком. Странно, они немного настороже, хотя куда нам деться? Нам все равно некуда бежать.
По прибытии в Данию они передают нас датским пограничникам в Хельсиноре. Те подписывают три бумажки – квитанции на каждого принятого ими беженца – и мы тепло прощаемся с нашими шведскими провожатыми, они желают нам всего наилучшего и спешат на паром, им надо возвращаться домой.
Вот так высылают беженцев из Швеции.
Когда пограничники отметили происшествие в своем журнале, они тут же потеряли интерес к нашей судьбе. Мы не совершили в Дании ничего противозаконного, по-видимому, уехать из страны на рыбацкой лодке здесь не считается преступлением, к тому же им, кажется, вовсе не интересно, каким способом мы уехали из Дании. Они дают нам адрес иммиграционной полиции в Копенгагене – знаете, где это? – и вручают билеты на поезд.
Девушка в иммиграционной полиции просит нас присесть. Через минуту приходит полицейский постарше, в форме, он терпеливо объясняет одной из девушек, как она должна нас зарегистрировать. Потом он объясняет на прекрасном английском, что мы должны каждый день отмечаться, пока наше дело находится на рассмотрении. Под конец спрашивает, поняли ли мы, что он нам сказал, и отпускает нас на все четыре стороны.
Мы звоним старому знакомому – господину Марголински, он предлагает нам переночевать в гостинице – поблизости есть недорогой пансионат – и спрашивает, есть ли у нас деньги. Тоська и Хеленка садятся в трамвай и едут в гостиницу, а я иду на вокзал и покупаю билет до Клампенборга – туда и обратно.
Мне открывает Маргарета, она бросает на меня гневный взгляд и зовет Будиль. Уже сумерки, и девушки явно собирались куда-то пойти. Будиль широко раскрывает глаза, ее обычно спокойный взгляд кажется растерянным, но она быстро овладевает собой и выглядит скорее печальной, чем удивленной. Маргарита начинает упрекать меня – неужели я не мог сказать хоть что-то? Просто исчез, кто же так делает? Они обе очень обиделись. А Будиль до сих пор не может прийти в себя. Я подавленно молчу – что на это сказать?
Маргарета приглашает зайти в так хорошо знакомую мне гостиную, девушки быстро и слегка раздраженно говорят о чем-то по-датски – раньше они никогда этого себе не позволяли в моем присутствии. Маргарета смотрит неодобрительно, как Будиль снимает шляпу и легкий светлый плащ и садится в кресло напротив меня – Маргарете придется идти одной. Я чувствую себя безмерно виноватым.
