Но мы теперь все знаем, мы уже не можем отрицать очевидное, мы должны смотреть правде в глаза. И благодаря этому знанию растет и укрепляется БЕО, наша организация сопротивления. В ней уже около трехсот человек, они хорошо организованы и считаются более авторитетной властью в гетто, чем, скажем, полиция или то, что осталось от Еврейского совета, то есть Бернард Курлянд. К тому же Курлянд, как говорят, сотрудничает с БЕО. Все руководители в БЕО имеют псевдонимы, командира зовут Мойтек. В гетто знают, что в БЕО имеются не только кусачки и толстые одеяла, чтобы преодолевать заграждения, но и огнестрельное оружие, и что гранаты (или то, что в мы называем гранатами) делают в их мастерской на улице Надречной 66. У БЕО есть постоянный контакт с «той стороной». Их связи простираются до Варшавского гетто и АК – националистской Армии Крайовой. Злые языки утверждают, что АК в качестве посредника присваивает себе оружие, боеприпасы и лекарства, предназначенные для гетто и БЕО, которые регулярно сбрасывают с парашютами союзники.
Но понимание того, что случилось с остальными евреями из Ченстоховы и что может быть с нами, имеет и обратную сторону. Многие пытаются, очертя голову, уйти из гетто на «ту сторону», попадая в практически безнадежное положение.
Моя первая любовь в Еврейской гимназии, рано созревшая, спокойная, добрая Стуся Наймарк, как-то днем приходит к нам, чтобы попрощаться. В этот день я не на работе. Мне она по-прежнему очень нравится. Она повзрослела, стала еще мягче, еще спокойней – прелестная молодая женщина. Стуся печальна. Ее родители погибли, из всей родни остались в живых только она и ее младший брат. Она уходит из гетто завтра утром, но не говорит, куда, и я не спрашиваю. Мы говорим о старых временах, о наших друзьях, оставшихся в живых, меньше – о погибших. Мы очень нежны друг с другом, но уже не обнимаемся и не целуемся – это было так давно, в другом, беспечном и беспечальном мире, когда мы вместе играли и любили друг друга.
Стуся не переживет войну, через много лет я встретил ее младшего брата, даже и он не знал, как убили Стусю Наймарк.
В начале января в Ченстохове тепло, стоит необычно мягкая зима. Ворота в Малое гетто, обычно открывающиеся только для того, чтобы пропустить рабочие группы, рано утром 4 января открыты настежь. Группы евреев, отправляющиеся на работу, строятся на перекличку, даже те, кто должен работать в ночную смену. Еврейские полицейские мечутся по гетто – все должны немедленно явиться на Площадку. Уже светает, когда прибывает команда полицейских, вообще-то неохотно посещающих гетто – будет проверка, в частности, они выясняют, не прячется ли кто-нибудь из здоровых в Заразке. На площади много зеленых полицейских, многих из них мы знаем, но капитана Дегенхардта с ними нет. Акцию проводит оберлейтенант Рон, рядом с ним – толстый лейтенант Цопарт.
Стоим мы очень долго и уже начинаем замерзать в наших не приспособленных к зиме тряпках. Рон ждет, когда все выйдут на площадь.
К восьми часам утра мы стоим на площади уже два часа. Появляется еврейский полицейский, он тихо говорит, что нужно отобрать пятьсот человек и послать в лагерь в Радомско. Но ничего не происходит – мы стоим и смотрим на немцев и на старый скрюченный клен.
Почти девять. Уже взошло бледное зимнее солнце, а мы все еще стоим на площади. Наконец приближается Рон со своей свитой и начинает обход. Он подражает капитану Дегенхардту, хотя у него и нет стека. Рон указывает, кого следует отобрать – куда? Мы стоим по три-четыре человека в ряд, много рядов, он торопится. Он уже отобрал больше сотни, когда я понимаю, что происходит что-то необычное.
Оберлейтенант продолжает обход, он метрах в двадцати от нас, когда двое молодых людей внезапно выходят из строя. У одного в руках пистолет, другой, помоложе, держит в руке большой нож, он громко и четко говорит, сначала по-немецки, потом на идиш: «Men tor nit hargenen uns unbestroft!» («Вы не будете больше убивать нас безнаказанно!»)
Я знаю этого парня, это Изя Фейнер, он учился в Еврейской гимназии на три года старше меня. Последнюю зиму перед войной мы были с ним вместе в школьном спортивном лагере, где наш преподаватель физкультуры Леопольд Фефферберг учил нас кататься на лыжах – и играть в карты. Другого, с пистолетом, я не знаю. Несколько секунд на площади стоит мертвая тишина, на короткое время эти двое юношей оказываются хозяевами положения.
В эти секунды тысяча мыслей проносятся у меня в голове, я вдруг перестаю чувствовать холод. Вначале мне страшно от того, что сейчас может произойти, потом я вдруг чувствую гордость, меня просто переполняет гордость, хотя мне все равно страшно и я ощущаю в животе странную пустоту. Я вижу наших героев – наконец-то кто-то нас защищает! Он прав, Изя – вы не имеете права убивать нас безнаказанно!
