Как-то утром Сара и Роман не пошли на работу. Когда я вернулся вечером, Романа не было дома. Сара рассказывает, что польская семья в деревне под Ченстоховой согласилась его взять. Место, похоже, надежное – Роману только одиннадцать лет, он слишком мал, чтобы уцелеть при следующей Акции. Он ушел из гетто с группой плотников. Они спрячут его под брезентом в грузовике, который ежедневно увозит их на работу в Гнашинь Горни, недалеко от той фермы, где будет скрываться Роман. Ему дали точное описание, как найти это место, к тому же поляки будут встречать его на дороге.
Мне очень грустно, но я понимаю, почему Сара рассказывает мне все это задним числом. Я, наверное, стал бы противиться этому плану, я боюсь, что Роман растеряется и попадется. Я ничего не говорю, говорить особенно нечего, моя бедная мама полушепотом повторяет только свое вечное: «Один из нас должен спастись». Мы знаем, что положение в Малом гетто безнадежное – но стараемся об этом не говорить.
Я сохранил свои учебники из школы и с тех прервавшихся с началом акций истребления подпольных курсов. Я даже раздобыл учебники для старших классов, их полно в гетто, они никому не нужны. Я продолжаю заниматься с того места, где окончились занятия профессора Меринга. Кроме обычных учебников, достал задачники по математике, папку с вопросами по истории и географии, темы гимназических сочинений с примерами образцово написанных работ – надеюсь, что все это сможет в какой-то степени заменить руководство педагогов. Я сижу за своими учебниками, часто по вечерам, иногда рано утром, несколько раз даже рискую не пойти на работу, не имея освобождения. Пока этого никто не заметил, возможно, потому, что я работаю в мастерской фрау Мосевич.
Ясное солнечное утро, должно быть, конец мая. Дома только я и Рози. Я с утра сижу за учебниками, за столом у единственного в квартире окна, пытаюсь решить геометрическую задачу, но все время ощущаю за спиной присутствие Рози. Я слышу, как она ходит по квартире в своих домашних туфлях без каблуков, знаю, что на ней ее черный халат из блестящего сатина с пуговицами спереди, и что чулок на ней нет.
Рози останавливается рядом со мной и спрашивает, не хочу ли выпить чего-нибудь – она предлагает разогреть немного кофе из цикория, сэкономленный от утреннего пайка. Голос ее мягок и нежен. Я поворачиваюсь к ней и вижу, что несколько нижних пуговиц на ее халате не застегнуты, мне видны ее белые, полные бедра, они так привлекательно контрастируют с черным халатом и черными туфлями. Рози видит, как я жадно уставился на нее, она должна понимать, даже видеть, хотя я и сижу на стуле, что творится со мной. Она густо краснеет, отчего ее лицо становится почти красивым, она, должно быть, только что расчесала свои прекрасные черные волосы. Рози видит, как я не могу оторвать взгляда от ее бедер, что я чуть ли не съедаю ее глазами. Она медленно подходит ко мне, легонько гладит меня по давно нестриженным волосам, которые она так часто расчесывала, потом сжимает мое лицо теплыми ладонями и шепчет: «Чего ты хочешь?».
Когда она подошла ко мне, и я увидел ее тело еще ближе – боже мой, за всю свою семнадцатилетнюю жизнь я не испытывал более сильного возбуждения.
Она и раньше позволяла мне ласкать ее тело, забираться рукой между ног, она научила меня, не произнося ни слова, что и как я должен делать, но я никогда не трогал и даже не видел ее белого, все еще пышного тела. Я был для нее радостным и послушным инструментом, я помогал ей как-то утихомирить рвущееся наружу желание, которое она не имела возможности удовлетворить иным способом. Но она никогда не показывала мне своих чувств, не делала никаких намеков, что я мог бы позволить себе и больше, никогда не трогала меня – только волосы. У нас было молчаливое соглашение: как только она – по-видимому, насытившись игрой – отстранялась от меня, мы оба притворялись, что ничего не произошло, просто Рози расчесывала мне волосы.
Но это было так давно, я не знаю, сколько месяцев тому назад. Мы долго жили порознь, к тому же теснота в гетто не располагает к проявлению чувств, даже когда живешь в одной квартире.
Но сейчас происходит что-то иное. Я вижу, или, может быть, воображаю, что она смотрит на меня по-другому, что она видит во мне молодого мужчину, подросшего, уже не такого инфантильного – обстоятельства сделали его взрослее. И, может быть, как и многие другие в гетто, она решила попытаться взять от жизни чуть больше, пока еще не поздно. И никого, кроме меня, у нее для этого нет.
Для меня совершенно неважно, что именно движет этой взрослой женщиной, о которой я мечтаю уже несколько лет. Первый раз за все время она показывает какие-то чувства, говорит со мной, не молчит, как раньше. Она зовет меня, и я не хочу, да и не могу противостоять желанию, я вдруг воспринимаю то, что происходит, как окно в какой-то удивительный, неведомый рай среди ада, в котором мы живем.
