Фелицыну понравилось сравнение шапки с птицей. Он представил, как шапка, взмахнув широкими наушниками, взмывает вверх с головы артиста. Фелицын вышел в коридор, потрогал ладонью титан. Тот был еще горячий.
В уличную дверь постучали. На сей раз дежурная быстро отреагировала, тряхнула головой, пробуждаясь, и встала. На щеке отпечаталась красная складка от подушки. Дежурной снилось, как она молодая пошла в лес за грибами и заблудилась, долго блуждала, пока не набрела на землянку, в которой лежал мертвый солдат с зеленым лицом, она вгляделась и, вскрикнув, узнала мужа, тот шевельнул желтыми губами, изо рта полезли земляные черви вместе с шепотом: "Это я. Пока полежу, потом встану, как Лазарь из гроба…" Муж погиб на войне. Но раз сказал, что восстанет, то, может быть, живой, живет где-нибудь с другой, в страхе подумала дежурная и, покачивая широкими бедрами, пошла к двери, вытащила швабру из дверной ручки и впустила маленького человека с плоским и смуглым восточным лицом.
Фелицын догадался, что это аккомпаниатор. В руках того была сетка с апельсинами.
— Благодарю покорно! — поклонился он и чинно прошел к своей комнате. На нем была, как и на певце, лисья шапка. Одет он был в короткую серую дубленку, джинсы, заправленные в сапоги на молнии.
То, что в доме стоял полумрак и горела керосиновая лампа, ни певца, ни аккомпаниатора не удивило. Фелицын понял, что живут они здесь не первый день и ко всему привыкли.
Насыпав на дно ополоснутого чайника заварки и залив ее кипятком из титана, Фелицын увидел певца, выходящего из комнаты. Там был свет. Стало быть, и у них горит лампа. Певец был с чайником. Фелицын уступил ему место у титана, взглянул на слабо отражавшую свет лампы большую глянцевую карту железных дорог страны, висевшую на стене сбоку от титана, взял чайник и собрался уходить. Певец спросил:
— Надолго пожаловали?
— Случай на одну ночь завел. Приехали на ТЭЦ с большим опозданием, никого из начальства не застали, — сказал Фелицын, останавливаясь.
Длинные волосы артиста лежали на плечах, касаясь ворота толстого свитера.
— Любопытный город, — сказал он. — Никто не поет!
— Странно.
— Очень странно. Причем когда-то эти места славились песнями.
— Слушать приходят?
— Полный зал. Даже рты раскрывают.
— Любопытно.
— Но в какой-то летаргической апатии слушают.
— Летаргической?
— Увы! — Развел руками певец.
— Не до песен, значит.
— Может быть, может быть… Но ведь это ненормально. Люди как будто сторонятся друг друга, не собираются, как прежде, не беседуют, не поют, не читают стихов…
— Это есть, — сказал Фелицын. — Раньше у нас пели. Жили в самом центре. Жильцы во двор выходили, садились за длинный дощатый стол. Знаете, ножки такие крест-накрест. Сначала играли в дурака, потом женщины судачили о чем-нибудь, потом кто-то из них затягивал чуть слышно песню. Небольшой двор. Вечер. Поют.
Певец наполнил чайник, накрыл его крышкой.
— Догадываюсь, что пели не коренные москвичи…
— Действительно, — согласился Фелицын и вспомнил, что ни папа, ни Аристарх Иванович, ни жена его, ни мама Наны, ни родители Сережи Зайцева на посиделки не выходили.
Во двор выходили Лавровы, мама Фелицына, Мареевы… Выходили, одним словом, недавние москвичи, уроженцы рязанских, вологодских, владимирских, курских деревень, волею судеб сведенные в Москве, в "Славянском базаре".
Монтер Андрианов, с рыжим кудрявым мочалом волос, повесил лампочку под железным абажуром у входа в подвал, где ставился стол для посиделок.
Сын монтера, Юра, ровесник Игоря Фелицына, помогал отцу разматывать провод, от которого пахло канцелярским клеем, и горделиво смотрел на Игоря, который тоже хотел помогать.
— Ты в стоёнку отойди, — говорил с отцовской интонацией картавый Юра. — Тут ток!
Пели протяжно, разноголосо, без аккомпанемента, и казалось, если зажмурить глаза, что пели где-то за рекой на лугу, вороша деревянными граблями расстеленное ковром душистое сено.
— У меня такое впечатление, — сказал певец, — что москвичи, да и все городские, смотрят на песню как на что-то далекое, им не принадлежащее… Песня понимается ими как звучащая с диска, из кассетника, с экрана телевизора… Только в деревнях еще поют, но и та песня умирает…
Фелицын, что-то вспомнив, сказал:
— Мы, наверное, с вами не совсем правы… И коренные москвичи поют, но иначе… Помню, к деду приходил давнишний приятель с гитарой. Перебирал струны, пел мягким голосом: "В младые годы много света, и вороная ночь светла…" Дедушка тихо и грустно подпевал. А когда-то в том доме звучал рояль. Откинут крышку, как черное крыло, бабушка сядет и заиграет. Сольное пение, конечно, было, но как пели!
— О, это так! — согласился певец. — Но я не о камерном пении. Я о той песне, которая поется после тяжелой работы, народной песне…
— А интеллигенция не народ? — спросил Фелицын.
— Народ, конечно, но…
— Спели бы нам что-нибудь! — вырвалось у Фелицына.
— У нас завтра концерт, приходите.
— Завтра уезжаем.
