Черная тарелка радио продолжала играть грустные мелодии. Игорь забылся и не слушал. Он сидел под столом у "Ящи ди грушнае" и пассатижами разбирал железный грузовик. На носу Игоря были детские, с круглыми линзами очки. Игорь хотел узнать, что у машины внутри, под капотом.
Пришел папа. Шумно разделся и, напевая какую-то веселую мелодию, выключил плаксивое радио. Извлек сына из-под стола и в два счета помог разобрать машину. Игорь развел руки в стороны, сказал:
— Ничего там нет.
— Ну, это ты после того, как убедился, сказал, что ничего нет, а так бы не узнал. Убеждайся во всем сам! — громко сказал Дмитрий Павлович Фелицын, широко улыбнулся и обнял сына.
Отец снял пиджак, рубашку и, оставшись в майке, бросил через плечо полотенце, взял с полочки бритвенные принадлежности и разложил их на кованом сундуке, который стоял за ширмой. Из-под майки на правой лопатке выглядывала бледно-розовая с зарубцевавшимися рваными краями рана с кулак величиной. Потом папа, продолжая напевать: "Трам-там-та, трам-там-та-та", пошел на кухню ставить чайник.
На кухне у плиты стояла Дарья в белой косынке, заплаканная до красноты, и помешивала ложкой в кастрюле. Пар поднимался к потолку, Дарья отворачивалась и протяжно, по-собачьи, поскуливала, кусая губы.
Дмитрий Павлович удивленно взглянул на нее, пряча улыбку, зажег конфорку и поставил чайник носиком от себя к стене. Дарья качнулась всем телом, вскинула голову и завопила:
— Как жить-то дальше бу-удем?!
Дмитрий Павлович не отреагировал. Ему стало стыдно, что взрослая женщина городит этакий вздор. Во всей тощей, костлявой фигуре Дарьи было что-то обреченное. Дмитрий Павлович подумал о том, что масса людей живет только потому, что ими кто-то руководит, что они сами хотят иметь над собой руководителя, твердую власть.
Когда же властный хозяин опочивает навеки, они и сами готовы броситься за ним в могилу. Понятие внутренней чести, ощущение в самом себе воли к жизни не под чью-то указку, а согласно морали для них так же далеко, как далек вечно манящий горизонт. Эти люди, эти идолопоклонники, если ими не руководить, не приказывать и не указывать, превратятся в стадо животных.
Дмитрий Павлович еще раз взглянул на Дарью и вдруг против воли захохотал. Дарья, заподозрив самое худшее, метнула на него злой, дикий взгляд, стукнула ребром ложки о край кастрюли, вскрикнула:
— Такие, как вы!.. Такие, как вы!..
— Вы вот ложкой стучите… А ведь вначале это нехитрое приспособление делали из глины. Да. Но древние ассирийцы пользовались уже бронзовыми и медными ложками… Первые серебряные ложки на Руси были изготовлены в Х веке для княжеской дружины… А такие, как ваша, из алюминия, появились во Франции в середине прошлого столетия…
Горемыка Дарья шмыгнула носом, и на ее лице выразилось раздражение.
— Все-то вы знаете! — бросила она и растерянно осеклась.
— К сожалению, не все, — сказал Дмитрий Павлович и шутливо добавил: — Знают все только дураки, а умные — разбираются.
У Дарьи вновь сморщилось лицо, и она, горячась, повторила:
— Такие, как вы!..
Но что сделали "такие", Дмитрий Павлович не услышал, потому что горе перехватило горло Дарьи, лицо ее все перекосилось, и слезы побежали ручейками по щекам, крупная капля упала на желтый кафельный пол кухни.
Дмитрий Павлович, чтобы как-то сгладить неловкость, подумав, сказал:
— За женой сейчас еду. Сын же родился пятого марта!
Дарья прокрутила в своем курином мозгу это известие, наконец, поняв, в чем дело, сказала:
— Все равно, ноне грешно смеяться…
Конечно, этим она как бы простила Дмитрия Павловича, думая о нем как о глупеньком, не нужном для жизни интеллигенте, которых постепенно выведут, как клопов или тараканов.
Папа уехал за мамой. Игорь дожидался дедушку. Папа сказал, что дедушка привезет детскую коляску.
Дмитрий Павлович вышел из подвала во двор "Славянского базара" и глубоко вздохнул. Ему казалось, что воздуха прибавилось. Это прибавление воздуха преследовало Дмитрия Павловича постоянно, после того как он слез со второго яруса нар, вышел из барака и покинул зону, чтобы погрузиться в товарняк и ехать на передовую в составе штрафного батальона.
Зеленовато-желтый воздух барака, как вода в аквариуме, вспоминался Дмитрию Павловичу. Справа — зарешеченное окно, из которого идет жидкий свет сквозь обледенелые стекла. Темные фигуры заключенных виднеются на первом и втором ярусе широких сплошных (от стены до стены) нар. Кто шьет, кто курит, сидя по-турецки, кто бессмысленно смотрит в одну точку…
Дмитрий Павлович нащупал в кармане пальто шоколадку, которую купил на службе в буфете для сына, вернулся, сбежал по лестнице в подвал и встретился с бородатым Аристархом Ивановичем.
— Поздравляю! — прохрипел Аристарх Иванович и расплылся в улыбке, отчего косматая, седая борода показалась Дмитрию Павловичу еще длиннее.
— Взаимно! — выпалил Дмитрий Павлович.
— Я еще никого не родил! — усмехнулся Аристарх Иванович.
— В другом смысле…
Аристарх Иванович мгновение соображал, затем покачал головой и мрачно сказал:
— Есть над чем подумать. — И взглянул на Дмитрия Павловича своими проницательными глазами.
