— Да где она горит?! — возмутился Фелицын, обводя елку взглядом от комля до макушки.
— Вон! — сказал Павел и вскинул руку в красной рукавичке, жадно, не мигая, всматриваясь вперед.
Фелицын взглянул вдаль и увидел в конце улицы горящую елку. Она стояла на снежной площадке и переливалась в сумерках огнями разноцветных лампочек… Ему почему-то вспомнились рассуждения дедушки:
— К вечеру магазины заполнились покупателями. Сразу чувствуется, что многие решили встретить Новый год. Поразительно, какой необычный день! Каждый человек, чокаясь в двенадцать часов, заглядывает в будущее, стараясь себя ободрить хорошими пожеланиями перед неизвестным.
Действительно, ничего неизвестно. Пожалуй, шутливое отношение к жизни — самое верное. Раз человек — не хозяин жизни и все его искусство состоит лишь в том, что он ловко до поры до времени отражает всякие беды, то он вправе, в конце концов, иронически взглянуть на жизнь, усмехнуться и тем доказать свое превосходство перед равнодушной природой и непонятной вечностью.
В данном случае я имею в виду не верхоглядство и легкомыслие, а, так сказать, философскую иронию, при которой человек и в радостях, и в горестях оказывается себе на уме: мол, не верно, что жизнь хороша, не верно, что и плоха. Она — нечто, о чем не стоит рассуждать. Постараемся в ней получше устроиться, а если не удастся, то — наплевать. Однако это — только мысль, а всю жизнь я поступал иначе.
Любопытно, что за всю свою жизнь, встречая людей ежедневно и ежечасно, я, однако, не встретил ни разу субъекта, который бы был озабочен вопросом: да что же, наконец, представляет собой жизнь, какой смысл всех явлений? Получается представление, что все про себя втихомолку решили, что лучше таких вопросов не задавать. Сколько, мол, ни думай, — ничего не придумаешь, а с ума спятить можно. Так уж лучше не думать, а заниматься текущими делами…
После встречи Нового 1964 года, 5 января, дедушка умер.
…Когда принесли елку домой и развязали, кот Васька, дымчатый, пушистый, коротколапый, сиганул со шкафа, как рысь, в пахучую, колючую хвою. Тут же, как на пружинах, он подскочил над елкой, выгнул спину, вздыбил шерсть, сверкнул огромными глазами и юркнул под диван.
Ольга пришла с работы как всегда с полной сумкой продуктов. Щеки у Ольги были нежно румяны, и она, против правил, улыбалась. В ее ушах поблескивали изумрудом бусинки сережек.
— Ну, как твой Микуло? — спросила она, и в ее проницательных глазах вспыхнули искорки.
— Разве он мой? — достаточно холодно сказал Фелицын.
Дело в том, что за неделю до Нового года Федора Григорьевича Микуло парализовало. Плачущим голосом позвонила его жена, Татьяна Евграфовна. Фелицын нехотя согласился заехать в больницу.
Федор Григорьевич лежал неподвижно, утонув в подушках. На желтом, небритом лице его появились коричневые пятна. Переносица совсем ввалилась, поэтому картофелина носа с раздутыми ноздрями казалась еще больше. А в маленьких пуговках глаз, что странно, не померкла начальственная властность. Говорил Федор Григорьевич плохо, трудно ворочая языком. Ему, по всей видимости, хотелось сказать многое, и по глазам это было заметно, но тело не подчинялось воле. И от этого Федор Григорьевич иногда смеживал веки и в уголках глаз появлялись капельки слез.
— Как хочется… узна-ать, что… будет… да-альше! — вдруг медленно, комкая слова, вымолвил он. — Как хо-очется.
Судя по всему, дела его были плохи. Фелицын подумал о том, что кончилось их время. Но как долго оно длилось!
Татьяна Евграфовна встретила Фелицына в коридоре. Лицо ее, всегда свежее, жизнерадостное, подурнело, осунулось. Появились ранее не заметные морщины возле губ и глаз. Она взяла Фелицына за руку у запястья и сжала.
— Как за стеной жила за Федором Григорьевичем, — сказала она и всхлипнула. — Теперь вот не знаю. что делать, как быть… Нужно пенсию хлопотать. Я же никогда нигде не работала. Была в собесе и ужаснулась, как все в жизни сложно. А я ничего не знала.
В конце коридора показался Лева. Джинсы заправлены в сапоги, белая короткая куртка, шарфик выбивается из-под свитера. Лицо у Левы было бледным и каким-то заостренным, своими усами он походил на моржа. Глаза не могли остановиться на одной точке и блуждали по сторонам.
— Теперь вот Левину квартиру нужно продавать, съезжаться.
Лева обнял мать, сказал:
— Да ладно тебе… Как он? — кивнул Лева на дверь палаты.
Татьяна Евграфовна не ответила, она как-то сжалась и в одну минуту превратилась из пышущей здоровьем женщины в старуху.
Лева подвез Фелицына на "Жигулях". В Леве появилась уверенность, которой раньше не замечалось. Теперь над ним никто не стоял, и он знал, что делать. Он уже подал заявление на развод. Сын Антон был прописан с ним, в новом двухкомнатном кооперативе. Теперь он продавал этот кооператив и переселялся в квартиру к матери. Машину он тоже собирался продать, чтобы купить новую — "восьмерку".
Когда больница осталась далеко позади. Лева усмехнулся в усы и засвистал себе под нос какой-то веселый мотивчик.
— Ну, как там в отделе? — спросил он между прочим.
— Плохо, — односложно ответил Фелицын.
