Он скользнул по моему лицу бесцветным взглядом, скривился, отбросил в сторону бадью, перешагнул через забрызганные кровью и водой камни пола и вместе с напарником исчез в темном углу подземелья. Чуть погодя передо мной опять смутно замаячил чей-то силуэт, но кровь залепила мне глаза, видел я плохо, и, когда он приблизился, то я понял, что подошёл сам хозяин заведения. Я закашлялся, выплюнул тёмно-красный сгусток, превозмогая страшную боль, отдышался и просипел:
– Браво… Повелитель Энки… ты, действительно… выдающийся учёный… и теперь… я понял суть… твоего метода… Ты считаешь… что закон – это ты… Но ты… ошибаешься… Ты не закон… а беззаконие… Запомни… есть высшая справедливость… и она свершится… А теперь уйди… Я не хочу больше… тебя видеть… и слышать…
Как ни странно, фигура Энки отдалилась. Затем пространство начало вытворять неприличные фокусы, искажая все формы и расстояния, а время продолжало издеваться, двигаясь какими-то рывками, то, ускоряясь, то останавливаясь. Последние жизненные силы стали покидать меня, и я начал мечтать о смерти. Но тут, рулетка пространства и времени перестала крутиться, а голова просветлела, словно я получил глоток свежего воздуха.
Я удивился тому, что кто-то посмел помешать мне умереть, кое-как разлепил глаза, но они опять меня подвели. В ореоле мерцающего золотистого света кто-то стоял, но силуэт расплывался, и я ничего не смог разобрать. Я опять устремился в спасительное бессознание, но чья-то нежная рука опять выдернула меня оттуда. Кто это? Нин? Нет, наверно почудилось. Или всё-таки, Нин. Но зачем она пришла? Не надо бы ей смотреть на это. Ей это вредно.
Зрение противно сузилось до небольшого круга, но я всё-таки разглядел, как милая рука вложила мне в рот пару красных шариков и поднесла кубок с разбавленным вином. Интересно, как это я раньше глотал без такой страшной боли. Однако, как ни странно стимулятор начал действовать, и не позволил мне провалиться в небытие. Конечно, раздробленные кости он не срастил, растерзанные внутренности обратно не сложил, и кровь из лёгких не удалил, но боль снял и силёнок чуток добавил. Я сосредоточился и разглядел стоящую напротив Нин. Устыдившись своей наготы, изломанного и окровавленного тела, я долго собирался с силами, а, когда собрался, по возможности бодро сказал своей богине:
– Нин, что ты здесь делаешь?.. Извини, я немного не в форме…
– Антон, любимый, потерпи немого.
Я начал сползать вниз. Значит, сняли оковы. Ноги и руки сломаны и онемели. Не в силах стоять или сидеть я растянулся на окровавленном полу, как сопля, уткнувшись щекой в холодную и мокрую каменную плиту. Несмотря на действие сильнейшего препарата, приступ жуткой боли сдавил моё высохшее горло, но я поднатужился и сипло вытолкнул:
– Нин, я у твоих ног… Видишь, как я тебя люблю…
– Молчи, дурачок. Ты же едва жив, – она приподняла мне голову, а я изловчился и поцеловал ей руку. А она почему-то горько заплакала, обняла меня, прижала к груди и прошептала: – Дурак, совсем дурак. – И тут же громко: – Акти, Сагни, Лихур! Ко мне! Берите его. Осторожно! Осторожно.
Потом грязный пол отдалился. Похоже, меня приподняли и понесли. Сильный препарат всё-таки разогнал боль по закоулкам тела, она спряталась, чтобы чуть погодя наброситься снова. Конечности болтались словно тряпки. Ни силы, ни ощущения. Я плыл, качаясь вверх-вниз по волнам, или всё-таки по воздуху.
Липкий холод запутал все мысли. В сознании лишь слабо трепетала обида на чудовищную подлость судьбы, да чуть согревала тихая радость, что меня держат добрые руки друзей.
Измученный невыносимой усталостью я равнодушно слушал своё затихающее дыхание. Сердце медленно сдавил ледяной обруч. С краёв начала наползать темнота, и я знал, что это означает. Ну, где ты там, косая, заждалась, небось…
