"Richard, - думал он, - богач. Clochard - бродяга, босяк. Бродяга еще называется у нас Schlawiner. Clochard, вероятно, не имеет ничего общего со словом cloche, колокол, а скорее происходит от clocher - хромать. Schlawiner происходит от "словак". Гитлеру по национальности следовало бы быть словаком, то есть Schlawiner'ом. La comparaison cloche - это сравнение хромает. "Если нет ни гроша за душой, лучше сразу ложись в могилу. Чтобы право на жизнь получить, надо имущим быть". Не следует слишком много воображать о себе. Il ne faut pas clocher devant le boiteux - перед хромым не надо хромать. А я хочу заниматься музыкой. Хочу сбежать из "ПП", посвятить себя музыке и написать "Зал ожидания". Да смеешь ли ты отдаваться музыке, пока зигмунды манассе наперегонки с собаками роются в мусорном ящике? Смеешь ли ты писать "Зал ожидания", вместо того чтобы бороться за такую жизнь, где подобному не будет места?" Его душила горечь, граничащая с отчаянием, чувство покорности судьбе, цепи, которые он носит и не может сбросить с себя. Он вдруг ощутил безмерную усталость.
В мозгу проносились какие-то нелепые и страшные ассоциации: "Clochard бродяга, clocher - хромать, cloche - колокол. Колокол зовет. Нельзя отлынивать от посещения церкви. Если не пойдешь на звон колокола, колокол придет к тебе. Колокол, колокол уж не звонит, он идет, переваливаясь, к тебе.
Все это необходимо изменить, необходимо. Нельзя отлынивать, надо дело делать. Заниматься политикой - ничто другое тебе не дозволено. Колокол, колокол не звонит, пусть же Зал ожидания ждет".
Но на следующее утро, проснувшись, Зепп возмутился и отбросил решение, принятое вчера вечером. Он очень устал, поэтому жалость к Зигмунду Манассе захватила его врасплох. Если он устоял перед Петером Дюлькеном, то уж справится и с Зигмундом Манассе. Он, Зепп, все себе уяснил, его доводы крепки, понятны ему и другим. Он рожден творить музыку, а не изменять мир. Об этом пусть благоволят заботиться те, кто обладает соответствующими способностями. И разве не веление судьбы, не указующий перст ее, что источник вновь забил? Он сел за фортепьяно. Но начал работать не над "Залом ожидания", а над песней Вальтера "На что же - увы - мои годы ушли?". И теперь все выходило, звуки сливались в стройное целое. Он работал, он был счастлив.
Зепп еще сидел за работой, когда пришла нежданная гостья - Ильза Беньямин.
Да, это была Ильза. Но она ли это? Вечная смена надежды и разочарования, уверенность, что у нее есть цель, неотступно следовавший за ней образ Фрица Беньямина, который сидит в нацистской тюрьме в ожидании страшного конца, не зная, что значительная часть цивилизованного мира стремится вызволить его, - все эти волнения и переживания преобразили ее. Нарядная кукла, какой она была полгода назад, превратилась в человека. Порой, глядя на себя в зеркало, она с изумлением спрашивала: "Голубчики мои, я ли это?" Улыбка, чуть трогавшая губы, когда она произносила эти слова, и саксонская интонация - это, конечно, была прежняя Ильза.
Известие о смерти Анны потрясло ее. Ильза не поняла до конца мотивов, толкнувших Анну на самоубийство, но знала, что перемены в "ПН" и это самоубийство каким-то непонятным для нее образом связаны с редакторской работой Зеппа и его борьбой за Фрицхена. А стало быть, она, помимо своей воли и ведома, связана с несчастьем Зеппа.
Она пришла к нему выразить свое соболезнование.
Зепп досадовал, что ему помешали работать. Сначала он решил выпроводить Ильзу возможно скорее, приняв ее угрюмо и нелюбезно. Но когда он увидел ее живое лицо, ему впервые стало ясно, до чего она изменилась. Он подумал, что был к ней несправедлив, и отказался от своего намерения.
И все же он был скуп на слова, да и она говорила мало. Ильза сидела и курила - за последнее время она привыкла непрерывно курить; она сказала:
- В таких случаях начинаешь понимать, что мы, эмигранты, вольно или невольно связаны друг с другом. Удар, поражающий одного, поражает всех. И еще она сказала: - Никто из нас не может утверждать, что он не виноват. Мы все виноваты - все и во всем. - И немного погодя: - Иногда чувствуешь, что ты не дорос до своей судьбы.
К концу Зепп слушал Ильзу уже только краем уха, и в его сознание то, что она говорила, не проникало. Ильза сказала о всеобщей вине как бы про себя, неопределенно, не имея в виду его или свои поступки или речи. Но эти слова Зепп услышал, они внезапно разбудили в нем мысль, которая все время дремала, а в последние дни отравляла ему жизнь.
Да, да, да, он виноват. Не перед редакторами "ПП" был он в долгу, но есть некто другой, имеющий право предъявлять к нему требования, - это Фридрих Беньямин. Да, много красноречивых доводов насочинял Зепп, убеждая себя, что надо вернуться к музыке, но все это чушь, а что касается сути дела, то он лишь бродил вокруг да около и лучшей частью своего "я" знал это с самого начала. Он хотел дезертировать, он и стал дезертиром, но теперь пойман с поличным. Бежал с поля битвы, хотел увильнуть.
