Врангель поручил лично Кутепову сделать представление. Кутепов перепоручил это новому начальнику Дроздовской дивизии Туркулу, недавно произведенному Врангелем из полковников в генералы.
Начальники добровольческих дивизий и командиры полков действительно «мельчали». Это признавали все. Места незаурядных личностей занимали выскочки, шкурники, мародеры. Дроздовский был мертв, — тот самый Дроздовский, что привел из Румынии пешком около трех тысяч офицерских штыков (тогда Туркул имел чин лишь штабс-капитана). Михаил Григорьевич Дроздовский, бледный, в помятом френче и мятых погонах, в пенсне, как у адвоката, принадлежал уже истории. Впалые щеки, ямочка на квадратном подбородке, высокий' голос, — ему едва перевалило за тридцать, но это был железный человек, начисто лишенный честолюбия, изживший какие бы то ни было иллюзии. Туркул являл собой полную противоположность ему. Гигантского роста и богатырской силы, черноусый, бравый, крепко сложенный, честолюбивый новоиспеченный генерал и сам не прочь был стать первым кавалером нового ордена.
Туркул всячески оттягивал представление, намекал, что особо тяжелые бои ведет дивизия, ведомая им, и он сам, дабы обеспечить успех, шел вчера во главе полка, которым когда-то командовал. Туркул так хотел получить орден и добивался его столь прямолинейно и даже глупо, что Врангель вынужден был отослать его, а Кутепов, извиняясь за своего подчиненного, объяснил: в жилах боевого офицера, действительно отличающегося ненавистью к большевикам, удивительным хладнокровием и храбростью — в дивизии бытует даже легенда о его неуязвимости от пуль и снарядов, — течет густой рекой и низменная молдавская кровь. Она-то, видимо, и влияет на некоторые поступки и мысли молодого генерала, у которого и так закружилась голова от быстрого продвижения по службе по причине убыли в командном составе.
Решили, что кавалером ордена Николая-чудотворца должен стать человек нейтральный, не принадлежащий ни к дроздовцам, ни к корниловцам, ни к марковцам, дабы не обижать никого из бывших «добровольцев», из «цветных» гвардейцев, как их называли за разноцветную форму.
Процедура поисков героя затягивалась и начинала раздражать главнокомандующего. Он подумывал о том, чтобы поручить награждение командиру корпуса, но тут вездесущий Артифексов посоветовал наградить какого-нибудь танкиста: шутка ли, в запечатанном железном сейфе путешествовать впереди цепей и не перевернуться; слышал он, будто англичане и французы уже за одно то, что офицер соглашается в собственном гробу воевать, к ордену его представляют за храбрость.
Идея Врангелю понравилась. И герой сразу же нашелся, им оказался поручик Любич-Ярмолович, которого довольно долго, впрочем, не могли отыскать. А пока его искали, сослуживцы и начальники, соревнуясь в красноречии, рассказывали главнокомандующему, как поручик Любич на своем танке первым прорвал проволочные заграждения красных, увлек за собой остальные машины и лично захватил не то орудие, не то пулемет. Подвиг для первого кавалера нового ордена, если судить строго, был не очень ярким и впечатляющим, однако героического поручика уже искали, машина закрутилась, и Врангель не хотел ее останавливать. К тому же он торопился в Севастополь, где его ждали государственные обязанности, большая политика, неотложные дела в Ставке, а тут бездарная трата времени, пока отыщут какого-то Любича-Ярмоловича, серба, молдаванина или малоросса — бог знает кого! Гораздо патриотичнее было бы, если б первый кавалер нового ордена носил фамилию Иванов или Марков. Безобразие! Начальники — ни к чертовой матери! Не суметь найти ни одного подлинно русского героя во время наступления! Врангель хотел уже отменить процедуру награждения и уехать, но в этот момент явился злополучный поручик. Не столько явился, сколько был представлен, приведен двумя офицерами, которые цепко держали его под руки.
Поручик Любич, коренастый, почти квадратный, с пухлым, безволосым бабьим лицом, оказался мертвецки пьяным. Он не стоял на ногах и смотрел на главнокомандующего с трудом из-под полуприкрытых век, закинув голову назад. Казалось поэтому — высокомерно.