Изгнание полностью

Жизнь все с большей остротой и настойчивостью ставит перед нами сакраментальный вопрос: что дальше?.. Мы живем, как плывем по течению — куда вынесет... С одной стороны — родина и все, что с ней связано (но то, чего мы лишены, от чего оторваны). С другой — эвакуация, чужая земля — terra incognita. А в центре — мы, русские интеллигенты. Мятущиеся, растерянные. Склонность наша предаваться колебаниям, сомнениям, душевному самоанализу делает нас неспособными понимать действительность и тем самым сдерживает развитие русского общества в социальном и политическом аспекте...

Страшно слышать это от вас, властитель дум молодежи, преподаватель истории (истории!) в университете. Виталий Николаевич Шабеко! И хотя современная история русского общества никогда не занимала вас особенно — формирование русской государственности и восемнадцатый век были вам несказанно ближе, — пора бы и перестроиться. Пора бы перестроиться! Nie mortalibus ardui est!... — нет ничего слишком трудного для смертных».

Глава десятая. МОСКВА, БОЛЬШАЯ ЛУБЯНКА, ДОМ 11, ВСЕРОССИЙСКАЯ ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ КОМИССИЯ

Артур Христианович Артузов кончал отчет.

В двенадцать он должен был докладывать Дзержинскому и членам коллегии ВЧК.

Артузов был молод, красив. Сын швейцарского сыровара, приехавшего в Россию за сорок лет до революции, он с детства отличался недюжинными способностями: хорошо рисовал и пел, любил музыку, в совершенстве знал несколько языков. Артузов окончил новгородскую классическую гимназию и Петроградский политехнический институт. Он получил диплом инженера, но стал революционером, а позднее — чекистом, одним из руководителей советской разведки...

Артур Христианович отложил досье и задумался. Был он плотный, невысокий. Пышные волосы открывали высокий смуглый лоб, серебрились на висках. Аккуратно подстриженная мушкетерская бородка, короткие черные усики над верхней губой, стоячий белый воротничок с темным галстуком делали его похожим на совершенно штатского человека, типичного представителя технической интеллигенции... До встречи с Дзержинским оставалось десять минут.

Артузов прошелся по кабинету, «мобилизовываясь», как он говорил, толкнул двустворчатую раму. За окном бывшего дома страхового общества «Якорь», где помещалась ВЧК, гудела летняя Москва. В городе было малолюдно, душно и пыльно. На улицах между булыжниками росла трава. Многие дома стояли полупустые. Во внутреннем дворе ВЧК два перепачканных маслом механика чинили бронеавтомобиль. В дальнем конце двора занимался шагистикой взвод солдат караульной службы. Сильно отощавший першерон, запряженный в телегу с колесами на резиновых шинах, доставивший, по-видимому, хлеб в столовую, мотал беспрерывно головой, крутил подрезанным накоротко хвостом, стараясь отогнать мух. Картина, представившаяся Артузову из окна кабинета, была настолько идиллической, что он с трудом заставил себя перестроиться и думать о том, что должен в самом сжатом виде доложить Феликсу Эдмундовичу, приехавшему в Москву с фронта на несколько дней.

Артузов быстро пересек коридор второго этажа и вошел в кабинет Дзержинского. Здесь, вокруг длинного стола, стоявшего впритык к столу председателя ВЧК, занимали места все приглашенные: Лацис, Менжинский, Мессинг, Ксенофонтов, начальник московской ЧК Трилиссер. Дзержинский сидел за простым двухтумбовым столом, под портретом Карла Маркса. На стене — большая карта страны. В углу — ширма, отгораживающая железную койку. Дзержинский поднял узкое лицо и проводил цепким взглядом вошедшего. Сказал глуховато: