«Эка, ты, замахнулась. В иноземные края. Кому мы там нужны? Да и не возьмут нас просто так, за перевоз то платить надо,» – рассудительно сказал Ефим.
«Как мы сможем перехватить корабль? Море огромное, мало ли куда они поплывут,» – недоумевающе пожал плечами Балаш.
«По течению пойдут, как всегда ходят. Оно как раз вкругорядь мимо трясины и идет, а потом на юг поворачивает. Невелик секрет, все знают,» – легкомысленно отмахнулась от вопроса девица.
«Погоди, Малуша. Ты про течение точно знаешь?» – продолжал настаивать Балаш.
«Все знают, кто в море ходит. К нам иноземцы плывут по другой стороне моря, а к себе возвращаются по этой. Течение так идет, кругом, вдоль берегов. Ровно, как ложка в горшке, когда похлебку мешаешь. По-другому плыть нельзя, никакие гребцы против него не сдюжат. Слыхала я, на другом конце моря берега почти соединяются, словно горлышко кувшина, а потом другое море начинается: больше и злее нашего, с чудовищами зубастыми, какие человека целиком пожирают. Там то их остров и есть,» – выдала все, что знала Малуша.
Балаш и Ефим переглянулись. Может и правда стоило попробовать? Хуже то уже не будет.
«Другого корабля до весны ждать. Зимние шторма скоро начнутся,» – подлила масла в огонь Малуша. Это и решило дело.
Оказалось, что хуже все-таки быть может.
Течение, подобно широкой, полноводной реке неумолимо уносило их на юг. Пытливый ум Балаша находил совершенно необъяснимым и удивительным тот факт, что эта река течет посреди воды. Как и говорила Малуша, грести против течения было невозможно, лишь отдаться на волю волн. Берега то показывались вдали, то снова прятались в туманной дымке. После затхлого смрада трясины морской воздух пьянил не хуже неразбавленного вина. Радостное оживление, царившее в лодке с начала дня, сменилось озабоченностью после того, как кружившие над ней во множестве чайки потянулись в сторону невидимого уже берега, а над горизонтом заклубилась штормовая туча. По мере её приближения лодку начало швырять по волнам, будто тряпичный мяч, с упоением пинаемый ватагой мальчишек. Спокойствие в этой ситуации сохраняла только Малуша, сызмальства ходившая в море с отцом за неимением у того сыновей. Она и заприметила долгожданный корабль, быстро догоняющий их благодаря не убранным еще по случаю шторма парусам. Малуша велела мужчинам снять рубашки и, поднявшись во весь рост, размахивать ими, что есть мочи. К счастью, их заметили и подняли на борт до того, как шторм разыгрался всерьез.
Корабль иноземцев был не длинным, а каким-то округлым с высоко задранной кормой и коротким, словно обрубленным носом, напоминая внешним обликом скорлупку от грецкого ореха, когда тот распадается на две половинки. Два мощных рулевых весла располагались на носу и на корме, еще по двенадцать весел с каждого борта были задраны вверх, после того, как беглецы оказались на судне. Толстые мачты несли два полосатых прямоугольных паруса, прошитых для прочности кожаными ремнями: меньший – впереди, больший – ближе к корме. Корабль вез изрядный груз зерна, соли и прочего по мелочи.
С высоты корабля шторм уже не выглядел таким угрожающим, как из рыбацкой лодчонки. Едва отдышавшись, Ефим юрким ужом ринулся к капитану судна – неимоверно важному, круглощекому соотечественнику Гимруза в традиционном причудливом одеянии. Обещанный за провоз мешочек с приятно позвякивающими монетами его родины произвел благоприятное впечатление на капитана, но до конца пути остался болтаться на тощей шее Ефима. Сделка была заключена к обоюдному удовольствию сторон, тем более, что провизия у пассажиров была своя. Расположились беглецы прямо на палубе в районе кормы. Шторм не был очень сильным, всего лишь предвестником настоящих зимних штормов, и корабль пережил его без труда, но путникам, впервые оказавшимся в открытом море, мало не показалось. Судорожно цепляющиеся за все подряд, промокшие до нитки, страдающие от морской болезни они дружно (все, кроме привычной к качке Малуши) проклинали тот день, когда решили отправиться в путешествие. К счастью, все остальное плавание прошло в более спокойном море.
Похожий на высокомерного гусака капитан корабля доверия у Ефима не вызывал. И, надо сказать, было это взаимно. Повидавший всякое на своем веку и хорошо знавший подлость человеческой натуры на собственном опыте, Ефим опасался, что капитан прикажет перерезать им глотки и выбросить за борт, дабы завладеть заветным мешочком, поэтому по ночам не спал, вздрагивая каждый раз, когда кто-то из членов команды проходил рядом. Отсыпался же он днем, положа голову на костистые Малушины коленки. Как ни странно, ей он почти доверял. Пусть девица своей сухостью и угловатостью была совсем не в его вкусе и липуча не в меру, но, гляди-ка, оказалась полезна – из болота их вытащила.
