— Не постоянные. Например, как сейчас у Танрэй. И что особенно интересно: я спросил Ормону, когда она стала замечать у себя эти симптомы, и выяснилось, что они день в день совпадают с появлением этих же симптомов у жены твоего друга. Та жаловалась, что может выбросить вместе с мусором что-то важное, а потом рыться в его поисках, забывает самые простые понятия… В общем — ситуативные отклонения.
— И как это объяснить у моей жены? — мельком взглянув на неподвижную Ормону, спросил Сетен. — Насколько я помню, у нее такого не было даже в таком же состоянии, и с чего бы это сейчас?
Учитель пожал плечами:
— Если тебе нужно мое личное мнение, то думаю, это что-то психологическое…
— Симуляция?
— Симуляция, истерия, навязчивая идея. И ты знаешь причину.
Тессетен удрученно ссутулился:
— Никак не угомонится…
— Но я позвал тебя посмотреть кое-что интересное. Видишь ее энцефалограмму? — он развернул перед учеником длинный свиток, испещренный хищными зубцами. — А это — кардиограмма. Обследование происходило одновременно. Вот этот участок, — кулаптр обвел зубцы на той и другой распечатках, — период спокойствия… А вот здесь я произнес ее имя.
— И в чем разница рисунка? — приняв свитки из его рук, стал приглядываться Тессетен.
— Вот именно, что ни в чем! А вот так обычно бывает, когда усыпленный человек слышит собственное имя, — Паском показал другой свиток, и там зубчики схемы штормило, как море в девять баллов.
— Неосознанно?
— Совершенно. Смотри сам.
Кулаптр снова включил устройство и проговорил в микрофон:
— Ормона!
Зубчики продолжали сновать в своей размеренной неторопливости, чертя бумагу невысокими заостренными гребнями. Паском повторил ее имя еще трижды, потом на разные лады — ласково, грубо, уменьшительно, шепотом. Результат был тем же.
А Сетену вспомнился случай годичной давности, в комплексе Теснауто, и он решил проверить догадку.
— Можно я? — попросил он, и Учитель посторонился.
Сетен шепнул в микрофон:
— Танрэй!
Девятибалльный шторм на прошлом свитке был штилем по сравнению с тем, что они увидели в этот раз. Шпили что на энцефалограмме, что на кардиограмме соседствовали так тесно, что почти зачернили бумагу.
Паском вздохнул:
— Почему же я не удивлен?.. Только твоей жене было под силу загнать эту глупость себе в подсознание…
— А если… предположить… что это правда?
— Если бы подсознание не было столь всемогущим, мы не умели бы ничего из того, что умеем, не подчиняли бы себе стихии и других людей, не ведали бы собственных возможностей. Подсознание едва ли слабее памяти самого «куарт».
Сетен подошел вплотную к капсуле и положил ладонь на прозрачную крышку. К чему ты стремишься быть тенью той, которой ты богаче во всех отношениях? Что тебе ее имя? Тебя манит многотысячелетняя его история? Ну так когда-то и она звалась иначе — Танэ-Ра. Пришло время начинать новую строчку… И довольно уже держаться за прошлое. Из всех нас ты одна сильнее цепляешься за него, а кажется, будто повелеваешь настоящим и будущим. Это уже смахивает на паранойю. Наверное, пора ему осуществить давнюю мечту, махнуть на все рукой и…
— Будь осторожен, — сказал Паском на прощание.
— О чем вы?
— Пока не знаю. Но будь осторожен.
— А ты никогда не думал, как относился бы ко мне, если бы я, например, выглядела по-другому? — чуть поворачивая голову к сидящему позади Фирэ, спрашивает Саэти.
Разгар лета. Им по пятнадцать, и будущая жизнь кажется бесконечным полетом, полным загадок и разгадок, полным самой жизнью. Они сидят с нею у озера, любуясь дальними горами и небом, они болтают ни о чем и обо всем. Фирэ опирается спиной о ствол старого дерева, а она — на его грудь, и сидеть вот так, охватывая ее руками, ему просто здорово! Иногда он баловства ради лезет целоваться или щекочет ее, будто невзначай, потворствуя подростковой своей гиперсексуальности, стараясь коснуться вполне сформировавшихся и таких соблазнительно упругих грудок попутчицы. Саэти тоже нравятся эти игры — иначе что бы она делала здесь вместе с ним? Время от времени она изображает, будто сердится, а сама так и тает от удовольствия, прижимается, едва не постанывая от неги.
— Я хочу тебя, — впервые признается он, не в силах терпеть дальше.
Подруга меняется и больше не играет: его признание смело все фальшивые преграды. А потом, усталые и необыкновенно счастливые, они снова устраиваются под старым кленом, и Саэти повторяет свой вопрос.
— Я не думал о таком. А как — по-другому?
