Если у меня и была надежда на то, что Жульена что-то не увидела или не поняла, то она растаяла как снег на солнце. Повариха принялась обвинять меня во всем, подняла такой крик, что доктору Вайту пришлось дать ей успокоительное зелье, полезное для сердца и нервов. Жульена уснула, а вот Беркинсон долго расспрашивал нас о том, что случилось. Меня, Ханну и Пита. Мы все подтвердили одну и ту же историю: Жульена замахнулась на мальчика, прибежали мы с Ханной, повариха на нас отвлеклась и оступилась, а потом ей прилетело половником.
— И вы не использовали магию, госпожа Эрхольд, — с ударением на слово «магия» поинтересовался дворецкий.
— Я не могу использовать ее вдали от императора, Беркинсон, — напомнила я, придав своему лицу самое возмущенное выражение. Судя по ответной кислой мине мажордома, он не верил нашей троице, но против фактов пойти не мог.
Я правда надеялась, что эту историю получится замять. Тем более что доктор Вайт намекнул Жульене, что после ударов по голове может всякое померещиться. Но повариху было уже не остановить: она потребовала, чтобы я прилюдно во всем призналась и извинилась перед ней, а до тех пор не будет работать.
Я передала через Беркинсона, что это был несчастный случай, и не в чем признаваться и не за что извиняться. Если она не будет работать, то я буду вынуждена нанять новую повариху. Кто-то же должен кормить весь замок?
А утром узнала, что Жульена вернулась в нижнюю деревню, откуда была родом. Дворецкий сообщил мне, что перед уходом она была недовольна. Он тоже был недоволен.
— Она лучшая повариха, — заявил он. — Училась у шефов при императорском дворце. Вы еще пожалеете об этом.
Я даже не сомневалась, что еще пожалею. Но вовсе не потому, что боялась не найти в Лавуале хорошего повара, наоборот, у меня уже была на примете женщина-знаток местной кухни — изюминка для курорта. Мне нужны были уникальные блюда, которые есть только в горных деревеньках, не калька с дворцового меню.
Мне бы выдохнуть с облегчением: на одного враждебно настроенного человека в замке меньше, но что-то не выдыхалось. Слишком скандальной была повариха. Слишком сильно она меня невзлюбила. Я знала, сердцем чувствовала, что ссора с Жульеной может мне аукнуться проблемами в будущем. Маленькими или большими, время покажет.
А пока я решила, что проблемы нужно решать по мере их возникновения, и занялась более важными вещами — организационными вопросами.
Погода в столице не радовала: в отличие от Лавуаля, где, по сути, должен был быть такой же мягкий приморский климат, но уже давно лежал снег, здесь зачастили дожди. Начавший было одеваться в снежные одежды дворцовый парк превратился в унылый серый пейзаж, и, хотя его украсили к грядущим праздникам, развеять эту серость не под силу было даже огонькам гирлянд и роскошным магическим инсталляциям. Что вообще не так с этим Лавуалем? Там снег ложился в середине осени, и не таял. Да, он был чуть севернее, но ключевое слово «чуть». Морозы там тоже иногда заворачивали, но недолгие. Несильные. Чувство было такое, что там происходит нечто, ему неподвластное. Непонятное.
Взять хотя бы этих самых волшебных кроликов и их шерсть. Которая напрочь теряла свойства, стоило вывезти ее и сотканные из нее вещи куда-то еще. Или его жену! Уехала бледная моль, а в Лавуале стала яркая, дерзкая, еще и мысли его занимает постоянно! С тех самых пор, как Натаниэль вернулся, ни дня не проходило, чтобы он не думал о том, как горячо было касаться ее нежной кожи. Как хотелось опрокинуть ее на кровать и насладиться ее податливым нежным телом.
При том, что Альви Эттана Сабар никогда не возбуждала его!
Раньше не возбуждала, а сейчас…
— Мой император, — зазвенел за его спиной тихий голосок Анасты. Сестрица Альви приблизилась, обняла его за плечи, прижалась, а он даже не услышал, как она вошла.
— Я же просил стучать, — холодно произнес Натаниэль, разворачиваясь и убирая ее руки со своих плеч.
Анаста надула губки:
— Я думала, мы с вами давно перешагнули все условности.
— Когда-то перешагнули. Теперь ты должна быть крайне осторожной, если не хочешь испортить свою репутацию. Жениться на шлюхе я не смогу.
У Анасты вспыхнули щеки: что ж, пожалуй, это действительно было грубо. Но извиняться Натаниэль не собирался — дипломатия хороша в политике и деловых переговорах. Практиковать ее с девицами — только себе вредить, на шею сядут и ножки свесят. Взять хотя бы Альви…
Тьфу!
— Ваш секретарь сегодня в отъезде, — пропела Анаста. — Поэтому я позволила себе войти. Меня никто не видел. Клянусь.
Натаниэль только махнул рукой.
— Зачем ты пришла?
— Поговорить о нас, о том, что вы сами только что упомянули. — Анаста закусила нижнюю губу и отступила, потупив глазки. Раньше эта ее игра в скромницу, одна из ее любимых масок, вызывала в Натаниэле снисходительное удовлетворение (ему нравилось, когда его женщины перевоплощались и доставляли ему удовольствие в разных ролях), сейчас же просто раздражало. — Дело идет к праздникам, а вы еще не извлекли искру, милорд. Я думала, мы вступим в новый год в качестве жениха и невесты…
