К тому моменту, как они впервые поехали во дворец, Анаста знала и умела многое… в теории. На практике же она никогда к себе никого не подпускала: мужчину должно зацепить то, что он станет у нее первым. И императора зацепило. Он настолько прикипел к белокурой невинной девушке, что позабыл обо всех своих прежних увлечениях. Ох, как они шипели… по углам. Но к этому Анаста тоже была готова. Она прекрасно понимала, что император — не конюх, не лакей, не зажиточный горожанин и даже не просто аристократ, любящий задрать юбку смазливой горничной. Здесь все так просто не будет, соперницы будут опаснее, изощреннее, а удержаться рядом с ним будет гораздо сложнее.
Поэтому без союзников было не обойтись. И в первый же месяц своего пребывания Анаста выбрала того, кто может им стать: Барви. Императорский лекарь. Во-первых, он обладал неограниченным доступом к зельям и их ингредиентам. Во-вторых… во-вторых, он мог пригодиться в будущем. И вот, пока сестрица блеяла, мямлила и стеснялась, Альви занялась приручением сразу двоих мужчин. Естественно, первым у нее стал император (и, в отличие от всего остального, ей он достался до Альви!), а после и лекарь, которой не устоял перед пылкостью и невинными взглядами юной красавицы.
Играть с ним роль оказалось посложнее, чем с императором: в отличие от Натаниэля, Барви прекрасно понимал, что родился не красавцем, и что женское внимание к нему неспроста. Но! Так было даже интереснее. Анаста заметила, что лекаря привлекают определенные вещи — например, женские ноги в чулочках. Не то чтобы это было из ряда вон, но… ему нравилось, когда эти самые ноги могут и пнуть куда-нибудь побольнее. Например, она заметила, что Барви чуть не захлебнулся слюной, когда одна из аристократок отшвырнула свою собачку туфелькой, и та с верещанием отлетела на полметра.
О таком Анаста тоже читала: о мужчинах, любящих боль и чтобы женщина была погрубее. Чтобы она была сверху, во всех смыслах, и она это использовала. Мало кому мужчина мог признаться в таком, но, однажды получив долгожданное, уже не мог от такого отказаться. Не говоря уже о том, что не мог никому в этом признаться. Так что их связала общая тайна: его постыдные желания быть униженным и выпоротым, и ее желание закрепиться при императорском дворе и удержать это влияние.
Сначала он помог ей поставить на место соперниц. Тех, кто думал, что «наивный белокурый ангелочек» им на один зубок. Ха! У одной из них началась молочница прямо в ночь близости с императором, у другой на лице и груди появилась сыпь аккурат в день бала, третья «отравилась» рыбными деликатесами и неделю не вылезала из комнаты, четвертая неожиданно начала вонять так, что все морщились… Барви был асом, и никто не мог ни к чему придраться. Очень скоро дамы смекнули, что все это происходит после их попыток навредить или как-то обидеть Анасту, но, поскольку никаких доказательств не было, выход был один: не связываться с ней и не пытаться встать у нее на пути.
Так Анаста отвоевала себе место под солнцем, читай в постели императора. А за полгода до свадьбы начала «готовить» сестру к предстоящему. Сколько она ей страшилок рассказала — не перечесть. Например, о том, как это больно, что мужчины ненавидят и злятся, когда проявляешь инициативу, что может открыться сильное кровотечение, что боль такая, что потом три дня не сможешь ходить…
Поскольку эта наивная дура Альви слепо верила ей, все сработало на отлично. Натаниэль едва ли полчаса провел в ее спальне в первую брачную ночь, а после пришел к ней. Раздраженный. И до утра они занимались тем, чем, вообще-то, должны были заниматься с Альви, но… Анаста не жаловалась. Ей все нравилось. Она любила чувственные игры, Натаниэль был отличным любовником, а еще он был императором! Такой факт вдесятеро повышает привлекательность любого. Огорчал лишь тот факт, что он не может с ней на полную отпустить свою силу: выдержать такое способна только Искра. И недавно Анаста испытала это на себе.
Она сама толком не поняла, что же произошло — все было как обычно, Натаниэль получал свое удовольствие, и вдруг на нее обрушилась мощь драконьего пламени. Анаста не успела ни испугаться, ни закричать, тело сначала прошило болью, а после пришла темнота. Из которой она вернулась уже в собственных покоях, а вокруг все бегали и прыгали. Слабость была такая, будто она перенесла тяжелую болезнь, даже говорить было трудно. Поэтому Анасте так и не удалось поговорить с Барви: сегодня был первый день, когда она не чувствовала себя размазанной по постели, как подтаявшее масло по хлебу.
— Не шуми, мама, — высокомерно и недовольно произнесла она. — Голова болит.
— Ох! Ох, — мать тут же понизила голос. — Вот тут зелья…
— Позови Барви, — произнесла Анаста. — Срочно. Мне, кажется, становится плохо…
Мать побелела, как снежная пустошь, вскочила и выбежала, а Анаста показала закрывшейся двери язык. Дура! Фальшивая дура! Если бы не скорое подселение искры, матери сейчас бы здесь вообще не было. Примеряла бы наряды где-нибудь в городе, даже не вспоминая о том, что Анаста могла умереть.
