— Не думаю, ведь если бы ты плохо танцевала, они бы нашли другую девочку и просто покрасили бы ей волосы или надели парик. К тому же, наверняка еще есть девочки с темными волосами — Стелла, например.
— У нее волосы светлее моих, и, самое главное, она слишком высокая — она бы выделялась среди остальных.
— Ну, в любом случае, если бы ты ему не понравилось, как ты танцуешь, тебя все равно не выбрали бы.
Да, наверно, так оно и было. И еще я сказала маме о своем страхе:
— Я никогда не выступала. А тут придется выйти на сцену, будет премьера, полный зал, а если я станцую плохо или ошибусь, станут смеяться…
Но мама успокоила меня, ведь до спектакля еще далеко, будет немало репетиций, так что я успею хорошо выучить свою партию.
Мы пили с мамой чай с какими-то незнакомыми круглыми пирожными, похожими на печенье с взбитыми сливками. Мама спросила:
— Ну, а что нового в школе, кроме спектакля — хотя, конечно, это самая замечательная новость.
— Да, пожалуй, ничего. Вот разве что я выиграла еще три картинки, причем довольно красивые, и теперь их всего у меня восемнадцать.
У мамы в глазах блеснули какие-то золотинки, так бывает, когда она веселится, но сдерживается.
— Ты ведь в картинки не играла раньше?
— Ну да. Но Лил меня так уговаривала, и Стелла тоже. Тем более, на переменах нет времени на серьезные разговоры, а в картинки играть очень просто и всегда можно прерваться. Лил и Стелла дали мне по пять своих картинок, а я в этот же день выиграла еще штук десять, и вернула долг.
— Это правильно… Не надо играть в долг, — и опять эти золотинки…
— К тому же теперь я сама иногда покупаю конфеты и стараюсь выбрать те, которые с картинками. Я тебе потом принесу, покажу, что у меня есть.
Так мы разговаривали обо всем, и пили чай с пирожными, и я уже не беспокоилась о том, что у меня не получится танцевать в спектакле.
С того времени, когда меня взяли в готовящийся спектакль, многие из нашего класса, и из старших тоже, стали поглядывать на меня с интересом. Мне, в общем-то, было бы это неважно, но такое внимание злило моих «недругов» — Ирмину и ее подруг, и я чувствовала, что что-то затевается… Сейчас или позже, но что-то стрясется.
Однажды утром к нам в спальню прибежали две девочки из соседней «певческой» спальни.
— Слушайте! — закричали они. — У нас объявилась доносчица — Виэлья. Теперь ей — война. Никто с ней не говорит, никто не помогает. У артисток мы уже были, они знают.
Несколько девочек подбежали к ним и начали выспрашивать, в чем дело. Стелла даже не повернула головы, продолжая причесываться, а Лил, наоборот, подошла поближе и стала слушать. Мне пора было идти умываться, пока не начали вставать в пары на завтрак, и я слушать не стала. Когда вернулась, «певицы» уже ушли. Перед завтраком, пока не пришла госпожа Нилль, я потихоньку спросила у Стеллы — что за война такая.
— Ну, что за война, — думая о чем-то своем, отозвалась она. — Нельзя с ней говорить, нельзя на уроках подсказывать или, допустим, дать перо, чернила. Никто ей не займет умывальник, не передаст хлеб или тарелку в обеденной. Обычное дело. Раз она — шептунья, так доносчиц называют, значит, поделом.
Пока мы шли на завтрак, я размышляла над всем этим. Виэлья сидела на уроках на соседнем ряду. Я с ней раньше почти никогда не разговаривала, однажды передала ей на уроке от одной девочки записку, и еще как-то раз помогла поднять свалившиеся на пол учебники. Виэлья иногда посматривала иной раз на меня искоса, как-то испытующе, но ни разу не сама со мной не заговорила. Чем-то она напоминала Гилассу, рост у нее тоже невысокий, волосы светлые, только тусклые и бесцветные какие-то. За завтраком сегодня Виэлья сидела на краю скамьи, все отодвинулись от нее, она глядела в тарелку, а глаза у нее покраснели, наверно, плакала. Мне стало жаль ее. Доносить — это, конечно, гадко, но она уже, наверняка, раскаивается.
