– Да, я Эванджелина Стоукс. Номер сто семьдесят один. Не сообщите ему, что я здесь?
Матрос покачал головой:
– Заключенным вход заказан. Приходи потом в лазарет.
– Это не терпит.
Матрос смерил ее взглядом.
– Ты что, тоже что ли?.. – Он указал на ее живот.
– Да нет же! – воскликнула она нетерпеливо. – Просто… Ну пожалуйста, скажите доктору, что я здесь.
Моряк покачал головой.
– Занят он, не до тебя сейчас. Неужто не понимаешь?
– Разумеется, понимаю. Просто я знаю, кто может помочь моей подруге. Той, которая сейчас рожает.
– Уверен, что док и сам прекрасно управится.
– Но…
– Хорош мне голову морочить. – Он пошевелил пальцами, отгоняя ее прочь. – Уходи давай. Скоро свидитесь.
День стал нестерпимо жарким. От недавно надраенной палубы, точно от раскаленной сковороды, поднимался пар. Хейзел открыла Библию, произнесла про себя несколько строк и снова закрыла ее. Эванджелина шила детское одеяльце, пытаясь сосредоточиться на стежках.
Крики Олив ослабли, а потом и вовсе прекратились.
Эванджелина посмотрела на Хейзел. Та с мрачным выражением то сплетала, то разнимала пальцы.
Обе молчали. Сказать было нечего.
Солнце заскользило по небу к горизонту, и его отражение взволновало воду, прежде чем впитаться, словно жидкость в пористую поверхность. Когда ссыльных стали сгонять вниз, Хейзел с Эванджелиной спрятались на корме, присев на корточки за стеной из клеток с курицами.
Проходивший мимо матрос, заметив их в полумраке, вгляделся получше и крикнул:
– Эй, вы двое! Поторопитесь, там уже запирают на ночь!
– Мы ждем доктора, – схватилась за живот Эванджелина. – У меня… у меня началось.
– Он знает, что вы здесь?
– Нет! Вы не могли бы ему сообщить?
Матрос уставился на них долгим взглядом, явно не зная, как поступить. И махнул рукой в сторону Хейзел:
– Ей не надобно оставаться.
– Так она же… – поможет это или навредит? – повитуха.
– Да ну? У меня самого тетка в повитухах.
– Серьезно? – Эванджелина наигранно поморщилась. – Уф. Пожалуйста, сходите к доктору, очень вас прошу…
Пока они смотрели, как матрос пересекает палубу и спускается по трапу, Хейзел прошептала:
– Отлично сработано.
– Жаль, что раньше до этого не додумалась.
Через пару минут матрос вернулся в сопровождении доктора Данна, хмурого и бледного.
Эванджелина выступила вперед:
– Как там Олив?
– С ней все нормально. Она сейчас отдыхает.
– А ребенок? – спросила из-за ее спины Хейзел.
– К сожалению, родился мертвым. Я сделал все, что мог.
– Пуповина обмоталась вокруг шеи, – произнесла Хейзел.
Доктор кивнул. Пробежав руками по пуговицам своего кителя, обнаружил, что верхняя расстегнута, и застегнул ее.
– Мне сказали, у заключенной начались роды. Вы меня обманули?
– Кажется, – сглотнула Эванджелина, – это была… ложная тревога.
Он бросил на нее острый взгляд. Повернувшись к матросу, сказал:
– На орлоп-дек, обеих.
Олив появилась на верхней палубе на следующий день: бледное как мел лицо, глубоко ввалившиеся глаза. Эванджелина принесла ей чай с краденым сахаром. Хейзел растолкла сушеные цветки ромашки и добавила их в кружку.
– Это успокоительное, – пояснила она.
Олив рассказала, что родила мальчика с копной темных волос и перламутровыми ноготками. Она увидела его только мельком: ребенка сразу же накрыли полотенцем и унесли.
Подруги не спросили, что с ним стало. И так знали.
Сжимая груди, Олив проговорила:
– Боже, как болят!
– Просто твое тело ведет себя так, как ему и полагается. Могу дать тебе какое-нибудь снадобье, – предложила Хейзел.
– Нет, – покачала головой несчастная страдалица, – я хочу чувствовать это.
– Но зачем, Олив? – удивилась Эванджелина.
Та вздохнула.
– Я не хотела этого ребенка. Много раз желала как-нибудь от него избавиться. Но потом… Мой сыночек был таким красивым. Ну просто идеальным маленьким мальчиком. – В ее глазах блеснули слезы. – Это Господь Бог меня наказал.
– При чем тут Бог? Просто такое иногда случается, – возразила Хейзел.
Олив кивнула. Они помолчали. А потом Эванджелина сказала:
– Вот уж не знаю, поможет ли это, но… – она перевела дыхание, – когда срубишь дерево, то по кольцам на стволе можно определить его возраст. Чем больше колец, тем крепче дерево. Так вот… когда мне тяжело, я представляю себя деревом. И каждое важное мгновение или любимый человек – мое кольцо. – Эванджелина прижала ладонь к груди. – Все они здесь. Придают мне сил.
Олив с Хейзел обменялись недоверчивыми взглядами.
– Знаю, звучит глупо. Но я пытаюсь сказать, Олив, что уверена: твой ребенок все еще с тобой. И так будет всегда.
– Может, оно и так. – Качая головой, Олив смогла выдавить слабую улыбку. – Мне отродясь в голову не приходило вообразить себя деревом, но меня нисколько не удивляет, что ты, Лини, таким балуешься.
– Ну она хотя бы улыбнуться тебя заставила, – сказала Хейзел.
