Заключенные приноровились следить за небом так же внимательно, как это делали моряки. Поэтому, когда тремя днями позже небо стало болезненно-желтым, они поняли, что на них, по всей видимости, надвигается мощный шторм. Вскоре после полудня всех отправили вниз. Ветер взбивал на море огромные волны, то погружая корабль в глубокую расселину, то поднимая его на вершину, чтобы уронить снова. Молния вспорола небо, расщепившись прямо над судном. Дождь потоками изливался на матросов, которые носились по скользкой палубе, сражаясь с тросами и шкивами. Взбираясь по вантам фок-мачты, они раскачивались, точно мухи в паутине.
Пока судно кренило и качало, на орлоп-деке творилось сущее безумие. Женщин, стонущих, кричащих и рыдающих от ужаса, скручивало от морской болезни и сбрасывало с коек. Вода просачивалась через трещины наверху и ручейками стекала им на головы. Повсюду летали Библии; заходились плачем дети. Эванджелина привязала угол своего одеяла к столбику кровати, а остальную часть подоткнула вокруг себя так, чтобы оказаться в импровизированном гамаке. Подползла поближе к стене, заткнула пальцами уши и умудрилась каким-то невероятным образом погрузиться в сон.
Через несколько часов Эванджелина проснулась от боли, раздирающей низ живота. Полежала с минуту неподвижно, слушая стук дождя и раздумывая, что делать. В кромешной темноте было даже не разглядеть ребра верхней койки.
– Хейзел. – Перевесившись с койки, она потянулась через проход и ткнула одеялом туда, где, она знала, прячется подруга. – Хейзел! Кажется, пришло мое время.
Послышалось шуршание.
– Как ты себя чувствуешь? – сонным голосом спросила Хейзел.
– Как Бак после встречи с твоим ножом.
Девушка рассмеялась.
– Я не шучу.
– Знаю, что не шутишь.
В течение последующих нескольких часов, пока корабль кидало во все стороны, а в его борта с силой бились волны, Хейзел не переставая разговаривала с Эванджелиной, мучившейся схватками.
– Дыши, – твердила она ей, – дыши как следует.
Боль у Эванджелины в животе то резко усиливалась, то отступала. Когда люк орлоп-дека наконец отперли, Хейзел помогла подруге подняться по трапу.
– Воздух пойдет тебе на пользу, – сказала она.
Женщины вокруг большей частью молчали. Все знали, что случилось с Олив.
Небо переливалось цветами старого кровоподтека, желтым и багровым, по темному морю хлестал ветер, взбивая белую пену. Воздух был пропитан солью и йодом. Матросы с бушприта кричали что-то на кливер, сворачивая паруса, а корабль тем временем то взлетал на волнах, то разрезал их носом.
Хейзел с Эванджелиной расхаживали по палубе, останавливаясь, когда накатывала боль или туча над их головами проливалась дождем. Несколько глотков чая, кусочек галеты. Походы в гальюн. В середине дня их внимание привлекло волнение на корме: Бака – немытого, исхудавшего, со слипшимися волосами и запавшими глазами – освободили из карцера. Сегодня как раз истек двадцать один день.
Он прищурился на них. Сплюнул на палубу.
– Мистер Бак.
Эванджелина повернулась.
В нескольких футах, заложив руки за спину, стоял доктор Данн.
– Надеюсь, это послужит вам уроком. Впредь держитесь подальше от заключенных или отправитесь обратно в карцер.
Бак поднял руки:
– А я что, я ничего. – И, скривив губы в улыбке, тихонько ретировался.
Хейзел посмотрела на Эванджелину:
– Выбрось его из головы.
Она попыталась. Но отмахнуться от угрозы, сквозившей в этой его кривой улыбке, было непросто.
Время тянулось медленно. Боль усилилась, превратилась в жесточайший спазм. Эванджелина едва могла стоять на ногах.
– Думаю, пора, – сказала доктору Хейзел.
– Отведи ее вниз, – кивнул он.
Хейзел помогла Эванджелине спуститься по трапу на твиндек, а потом, за ширмой в каюте Данна, переодеться в хлопковую сорочку. Закончив, Хейзел осталась стоять в углу, не делая попыток уйти. А врач вроде как и не возражал.
Эванджелина впала в полубессознательное состояние. С нее градом лился пот.
Доктор Данн начал обращаться к Хейзел с мелкими просьбами: «Передай мне влажную тряпку. Протри ей лоб». Девушка принесла ему миску с водой и кусок щелочного мыла, а после того, как он помыл руки, дала полотенце, чтобы их вытереть. Заметив, что Эванджелина дергает за красный шнурок на шее, Хейзел развязала его и положила на полку.
Через два часа стало ясно, что процесс застопорился. Эванджелина вытерла слезы тыльной стороной кисти и спросила:
– В чем дело?
– Ягодичное предлежание. – Доктор вздохнул, откинулся на табурете и потер рукой лоб.
– А что это значит?
Хейзел шагнула вперед.
– Твой малыш – особенный, – объяснила она подруге. – Он идет ножками вперед. – И спросила у врача: – Я могу помочь? Мне известно, как это делается. Как можно его перевернуть.
Доктор вздохнул, а потом красноречивым жестом поднял руки: мол, прошу.
Хейзел прижала ладонь с растопыренными пальцами к животу роженицы, ощупывая его весь.
Эванджелина наблюдала за ней с тревогой:
– С ребенком что-то не так, да?
Она почувствовала, как ее руку накрыла прохладная рука Хейзел.
– С вами обоими все будет как нельзя лучше. Просто слушай меня внимательно. Сделай вдох.
Эванджелина подчинилась.
