Он решил никогда больше не резать себя, но все равно порезал. Второй раз он сделал это примерно через месяц, когда его рука уже зажила, а затем снова повторил это же еще через несколько дней. Потом он перестал считать. В школе он об этом не думал, но дома его ждала бритва в ванной комнате, аккуратно сложенная, она притягивала его к себе. После того как он резал себя, он должен был все убрать, очень тщательно, чтобы никто не узнал. У него сложился свой ритуал. В раковине не должно было остаться следов крови, бритву следовало положить точно на место. Каждый раз, когда он делал это, облегчение становилось все более мощным, а угрызения совести потом — все более глубокими. Это вошло в привычку, стало нормальным, а острые ощущения, ритуал и раскаяние тоже превратились в норму.
У него до следующих каникул не было возможности выбраться в Лондон, страх перед отцом удерживал его, но Льюис весь длинный весенний семестр хранил воспоминание о прижимавшейся к нему Джини, Он был в школе, он опять был ребенком, но помнил, что он обнимал Джини, целовал ее и тогда себя ребенком не чувствовал. Он связывал с нею все свои желания и надежды, и даже отец не мог изменить это.
Он незаметно выскользнул из дома в последнюю субботу каникул. До клуба он добрался задолго до его открытия и, чтобы скоротать время, зашел в паб. Он взял выпивку и сел со своим стаканом в углу. Паб весь пропах пивом, окна были очень грязные, а красные скамьи покрыты пятнами. Двое стариков рядом с ним разговаривали о собаках.
Выпивка не успокоила его, как это происходило обычно, он был возбужден и напуган предстоящей встречей с Джини и злился на себя за то, что пошел на это. Он выпил еще немного, после чего пошел к клубу и постучал, но ему никто не открыл и это разозлило его так, что, когда он принялся молотить в дверь, уже не чувствовал боли.
— Эй, парень! Ты, кажется, Льюис? Помнишь меня?
Льюис обернулся. Это был бармен Джек. Он стоял позади него, и Льюис его сразу не заметил. Какое-то время он вглядывался в бармена.
— Джек…
— Верно, Джек. Пойдем-ка, парень, со мной.
Джек повел его в кафе, купил ему пирог и чай, а сам принялся курить самокрутку и болтать с официанткой о полиции, лицензиях и облавах в знакомых им обоим местах. На куске пирога был толстый блестящий слой коричневой глазури, чай тоже был коричневым и очень крепким. Льюис положил в него сахар и выпил, хотя чай был таким горячим, что обжигал язык. Когда он закончил, Джек пододвинул к нему через стол свою жестянку с табаком, но Льюис отрицательно покачал головой.
— Ты пришел к Джини?
Льюис кивнул. Джек взял свою шляпу и некоторое время изучал тесьму от пота на внутренней ее стороне.
— Где твой дом, Льюис?
У Льюиса появилось ощущение, что сейчас ему прочтут лекцию. Взгляд у Джека был такой, какой иногда бывает у учителей. Льюис был ему благодарен, но не хотел с ним ничего обсуждать.
— А где дом, который ты считаешь своим? — в свою очередь спросил он.
Джек понимающе кивнул.
— У меня есть квартира — это тут, неподалеку, я делю ее с одним парнем, — сказал он, а потом добавил: — Ямайка.
У Льюиса перед глазами возникла смутная картинка из школьного географического атласа — крошечные острова на бумажном синем море.
— Льюис… Ты кажешься мне мальчиком, который попал в беду.
С этим трудно было спорить, но и сказать тоже было нечего.
— Когда она придет?
Джек улыбнулся.
— Джини любит доставлять себе удовольствие. Пойдем со мной обратно, мне нужно кое-что получить. И ты можешь мне помочь.
Джек стоял на тротуаре и подавал коробки стоявшему в подвале Льюису, который принимал их и складывал. Ему было жарко, и он на время работы снял рубашку, потому что другой рубашки на вечер у него не было. Джек сверху заглянул к нему. Начался дождь, и он вымок, снимая коробки с грузовика. Он засмеялся:
— Этот пот крепостью сорок градусов, парень!
Потом Джек показал ему, где можно помыться; Льюис снова надел рубашку, и они уселись в офисе, чтобы «немного передохнуть», а чуть позже Джек принялся вслух пересчитывать кассу в баре, пока старик-уборщик подметал пол.
