Клит Чёрный, некогда сам вкусивший пытки и следствие, со страстью принялся выведывать правду у своего соперника. Все иные полководцы тихо роптали, взирая, как мучают Филоту, иссякая бичами, ибо многие были дружны с ним либо с его отцом Парменионом, который управлял Мидией. Однако когда его старший сын под пытками признался, что замыслил заговор супротив Александра, дабы отомстить за сожженного живьём в Персеполе брата Никанора, всякий ропот стих. По ветхому ещё, варварскому обычаю македонцев, воля царя была священной, как воля богов, и никому из смертных не следовало знать истинных мотивов его поступков. Большая часть полководцев ещё служила Филиппу, и тот приучил не вникать в тонкости царских дел, особенно касающихся дипломатии, искусства взаимоотношений с Элладой, Дельфийским оракулом и Коринфским союзом. От воевод требовался иной талант – искусство побеждать супостата на бранном поле, отвага и преданность.
Но этим признанием царь не удовлетворился и велел Клиту пытать, пока не назовёт имени того, кто подвиг воеводу восстать супротив властелина Востока. Александр ждал, что, не выдержав бича и калёного железа, Филота назовёт имя своего отца, Пармениона. К чести своей, полководец не искусился призрачными надеждами выжить либо спасти родителя и стойко молчал. По вердикту суда войска и обычаю македонскому, полководца казнили как воина, вонзив в сердце дротик. И сразу же после этого Клит Чёрный послал в Мидию тайного убийцу, который зарезал Пармениона, опасаясь теперь мести отца.
Покончив с одним заговором, властелин Востока принялся за другой, дабы очистить войско от накопившейся скверны, как от едкой соляной пыли, что разъедала глаза, уста и ноги в походе к Синему морю. Агему пытали вне стен возводимого города, чтобы Роксана не слышала отроческих воплей и стонов. Те, кто оберегал державного монарха, кто горделиво стоял рядом, теперь лежали у ног его, под скуфскими бичами, либо возвышались над ним, распятые на крестах. И будь то положен наземь или возвышен, мало кто выдержал пыток: сначала отроки признавались, будто учинили заговор по своей охоте и юному недоразумению. Де-мол, взыграла спесь эллинского высокородия и стало им несносно взирать на императора, который всё более погружается в пучину варварства. Поход же македонцев и вовсе превращается в бессмысленное блуждание по пустыням Востока – часто вспоминали бросок к Синему морю, погубивший ратников более, чем их пало в битве при Гавгамелах. Агеме претило, что царь объявил невестой старшую дочь Дария и ведёт с ней тайные беседы, никого не посвящая в смысл. А женитьба на Роксане и свадьба десяти тысяч македонцев на бактрийских, согдианских и массагетских девах и вовсе взбеленила переярков. Они считали, властелин Востока, покоривший Персию, сам обращается собственно в Восток и, вместо того чтобы нести ценности Эллады, проповедует неприемлемые варварские нравы. Агему более всего возмутил указ Александра, запрещающий сношение и прелюбодейство между собой, а также с пленёнными мальчиками. Волчата же, ещё со времён Ликея, к этому пристрастились и не желали избавляться от этих эллинских благородных нравов.
На пытках, под бичами и на крестах все заговорщики признались, что мыслили убить царя Македонии в тот час, когда он, натешившись с Роксаной, заснёт. И указали на тех, кто должен был зарезать молодожёнов на брачном ложе.
Некоторых отроков царь выслушивал сам и вновь отдавал палачам, поскольку даже признания в намерении убить царя его не утешали. Пажей опять укладывали наземь и вздымали на кресты, покуда Александр не услышал то, чего ожидал услышать: перед тем как отослать отрока в царскую агему, Арис воспитывал ученика полному послушанию и каждого вынуждал приносить тайную клятву верности Ликею. Юноши присягали философу в том, что исполнят всякую его волю, каковой бы она ни была, и до конца жизни станут хранить преданность Волчьей школе и своему учителю, куда бы ни привела его судьба и доля.
И царь сему поверил, ибо когда-то точно так же нынешний властелин Востока сам присягнул Аристотелю…
Решением суда, утверждённым коллегией старцев, всех причастных к заговору волчат казнили, как бродячих псов, – забили камнями. А прочих из агемы, кто признался добровольно и отрёкся от прежних клятв послушания Ликею, разослали по конным полкам, под надзор старшин.
Только Каллис был не удостоен смерти, ибо сотворённое им преступление не укладывалось под действие каких-либо законов – ни варварских и ветхих македонских, ни эллинских. И сколько бы старцы ни перебирали примеров и казусов, историограф не подпадал ни под один, ибо его деяние было беспримерным. Он не подлежал ни одному виду казни, даже порвать конями или склонёнными деревьями было несоразмерно и воздало бы честь. Просидев в цепях долгое время, он написал несколько покаянных писем и прошений, взывая к милости.
В цепях и умер.
Он исторгал скверну! Но ни Филота, на агема, ни летописец, корчась на крестах или под бичами, вдыхая смрад своей же горелой плоти, того не ведали, что первопричиной цели была Роксана и её строптивость.
