Велосипедом я давно не пользовался. Запылившийся, с налипшей между спиц паутиной, он стоял в гараже у стены; шины совсем сдулись. Я привел его в порядок, почистил и в воскресенье утром отправился к хижине, где, как я полагал, Флор по-прежнему встречался с Инес. Вместе с велосипедом я укрылся за сложенным на краю леса штабелем дров, от хижины на расстоянии хорошего броска камнем, и стал ждать. Было еще прохладно, но пот у меня на лбу и под мышками быстро высох. Птицы пели, хоть и несмело; я смотрел, как черный дрозд, перелетывая туда-сюда, шебаршит палую листву в поисках корма, и думал о том, что петь дрозды начинают ровно за час до восхода. Земля вокруг была устлана бурыми листьями, бурой хвоей. Эта сушь имела особый запах; он казался имитацией, остаточным явлением чего-то подлинного, — так, словно ты вошел в помещение, в котором тебе пытались напомнить о лесе; возможно, это был запах из будущего. Не прошло и получаса, как я услышал шум двигателя. Я посмотрел в щелку и узнал машину Инес. Только тут до меня дошло, что Флор уже здесь, перед хижиной; я не заметил его прихода. Он сидел на пороге, напоминавшем маленькую грубо отесанную скамейку, подсунув под себя прохудившийся джутовый мешок, служивший до этого ковриком перед входом. Флор пристально смотрел в мою сторону, а лицо его казалось бледным, помертвелым. Внезапно он отвернулся, встал и направился к Инес, которая вышла из машины. Он больше не выглядел скованным, а она больше не была по-животному напористой. Уже по тому, как они устремились друг к другу, я понял: хоть эти двое разделены, им предназначено быть вместе. Я с первого взгляда увидел то, что увидел бы всякий, — то, что они стали настоящей любовной парой. Когда же это случилось? Не все ли равно; во всяком случае, такими, какими я наблюдал их когда-то, оба они больше не были. Крепко обнявшись, они долго целовались, потом, взявшись за руки, вошли в хижину. Инес похудела, стала совсем тощей, почти костлявой, и хоть мне такая костлявость вообще-то не нравилась и я в первый момент, когда Флор снял у нее с плеч шелковый платок, даже испугался, заметив ее худобу, я тут же решил, что ей это к лицу. И разве в любящей женщине не все прекрасно? Я часто вспоминал тот ее вопрос в кафе у аэродрома: познакомились бы мы, будь она замужем? Постепенно до меня начало доходить (или я только сейчас по-настоящему это понял?), что ее вопрос не имел отношения ко мне, он относился к ним с Флором. Флор еще раз пристально посмотрел на поленницу, по крайней мере в эту сторону, но я, оправившись от первого испуга, сказал себе: не может быть, чтобы он меня засек. Я вел себя настолько тихо, считай не шевелился, а потому был уверен, что почуять мое присутствие он не мог, хотя то, как он навострил уши и замер, сильно напоминало гончего пса. Я спокойно мог бы закурить, он бы ничего не учуял; запах дыма на таком расстоянии неразличим; кроме того, даже мое обоняние уже притупилось под воздействием вони, исходившей от свиней, а его нюх и подавно должен был атрофироваться, ведь он жил с этими запахами всю жизнь.
Я постоял еще пару минут, выжидая, не услышу ли чего еще, однако ничего не услышал. Тогда я поднял велосипед и отправился к Гемме.
Она меня поджидала — и сама, первая, проследовала наверх, будто между нами ничего не изменилось. И не сказала ни слова, хоть я все ждал — сейчас она кое о чем спросит. Только потом, когда мы лежали рядом и глядели в потолок, она наконец спросила:
— Ну как? Всё обдумал?
Я повернул голову и посмотрел на нее. На ее коже не видно было даже капелек пота, притом что я в этой комнате просто плавился от жары. Впечатление было такое, словно она говорила о какой-то работе, которую необходимо сделать, но я ощущал глубоко засевшее в ней напряжение. Я вновь поглядел на потолок, пожал плечами и неопределенно хмыкнул.
— На тебя никто не подумает, — сказала она.
— Ты так считаешь?
— Ни в жизнь не подумает. С чего бы им тебя подозревать?
— Почему ты так уверена?
— Кому придет в голову тебя подозревать?
— Ты права, — сказал я и внезапно ощутил прилив гордости или что-то вроде сознания силы. Ведь это и впрямь было так. Я мог бы убить Бехама, и никто бы меня не заподозрил. В моих руках находилась жизнь ничего не подозревавшего человека. Я опять повернул голову, опять посмотрел на нее и подумал: она красивее Инес.
— Так ты согласен?
— С одним условием, — сказал я. — Теперь ты будешь приходить ко мне.
— Согласна, — отвечала она.
Уходя от нее, я и думать забыл о всякой осторожности, даже о Флоре забыл; в голове все перепуталось от волнения. Тем сильнее ёкнуло у меня в груди, когда, при выходе из дому, я встретился с ним лицом к лицу. Он тоже испугался? Был ошарашен? Или по какой другой причине он выглядел так, будто узрел привидение? Лицо было смертельно бледным, таким я его раньше никогда не видел. Я сказал, что забыл в доме куртку, и сам почувствовал, как краснею — не потому, что я малость заикался, а от досады на собственную глупость. Не умнее ли было, при таких-то температурах на улице, помянуть про солнечные очки?
