Было двадцать минут восьмого, когда я выключил зажигание, поэтому я еще некоторое время оставался сидеть в машине и опять включил радио погромче. Интересно, как я тогда сюда добирался? Наверно, на велосипеде. Или пешком? В ту ночь я уж точно не обратил внимания, были строения оштукатурены или нет. Тогда я еще не додумался до формулы, гласящей, что исключительно те фермы, где все постройки оштукатурены, не обречены на вымирание, только они выживут, ибо только у их владельцев, по-видимому, оставалось достаточно денег, чтобы позволить себе такую роскошь. Я еще даже не догадывался, сколько крестьянских хозяйств уже перешло в собственность банков, в то время как фермеры все еще обрабатывали поля, косили луга, дабы иллюзия сохранялась. Или в ту пору дела еще обстояли иначе?
В полвосьмого я вылез из машины. Поскольку я считай что каждый день слышал хрюканье и визг свиней, этот шум не вызвал у меня удивления, во всяком случае я не подумал о том, что свиньи еще не кормлены.
Несколько секунд я постоял в нерешительности, потом перешел на другую сторону широкого двора. Тут, по моему представлению, должна была находиться жилая часть дома. Асфальт кончался там, где кончался хозяйственный флигель; дальше была дорожка из гравия, сквозь который там и сям проросла трава, высотой по щиколотку. На двери не имелось ни звонка, ни дверного молотка, ни кольца на проволоке, так что пришлось постучать кулаком. Никто не откликнулся. Я забарабанил опять, на этот раз сильнее. Опять никто не открыл, тогда я нажал ручку: как я и предполагал, заперто не было.
— Эй, есть кто-нибудь? — крикнул я, входя в выложенную плиткой прихожую, в которой, если не считать нескольких развешанных по стенам хомутов, было совершенно пусто. Я прислушался, но так ничего и не услышал. Тогда я подумал, что он, возможно, в свинарнике, не смотрит на часы. Или ему помешали другие дела, ведь такое случается чуть ли не каждый день. Двери во все комнаты были распахнуты, так что я, проходя через прихожую, бросил взгляд в кухню, гостиную, ванную — единственное помещение, где был беспорядок: набор оранжевых одноразовых бритв лежал на раковине, заляпанной пятнами зубной пасты; зеркало, и без того грязное, было сплошь в мыльных брызгах; в углу были свалены в кучу полотенца, и везде попадались на глаза стебельки соломы, длиной не больше пальца. У Флора, вспомнил я, в некоторых жилых помещениях соломы тоже валялось больше, чем в свинарнике. Я ожидал, что навстречу мне может выйти жена Бехама, однако вскоре понял: женщины в этом доме нет, не было ни единого предмета, который выдавал бы ее присутствие.
Пройдя всю прихожую, я отворил дверь во внутренний двор — там тоже никого не было. С виноградных плетей, карабкавшихся по стенам до самой кровли, никто не снимал урожай; виноградины, синие и зеленые, гнили на лозах, а от опавших на гранитных плитках образовались светло-коричневые и темно-фиолетовые, почти черные пятна.
— Бехам! — позвал я.
