И тут я наконец обратил внимание на то, как громко вопят его свиньи. Этот их переполох был ненормальным, вызывал тревогу. И запах тоже был какой-то не такой. Или этот запах гнили — просто от палых фруктов? Опасение — или нежелание смотреть — заставило меня опять прикрыть дверь во двор. Мы с ним договорились о встрече, но его нет как нет, а значит, мне остается только уехать, размышлял я. Справа от прихожей ответвлялся коридор, в конце которого виднелась первая ступенька лестницы. Я нерешительно сделал шаг в том направлении. И что дальше? — спрашивал я себя. Что ты делаешь? Внезапно я почувствовал себя неуверенно, сам не знаю почему. Я понял, что боюсь, и мне стало до того стыдно, что я — в надежде прогнать страх — еще раз кликнул его, затем быстро поднялся по лестнице. Достигнув верхней ступеньки, я перевел дух. Эхо моих шагов затихло, и тишину в доме нарушал лишь отчаянный ор свиней, доносившийся снаружи. Я опять позвал Бехама. Но на сей раз негромко, не ожидая отклика, напротив, с намерением сейчас же развернуться и уйти, покинуть этот дом, уехать отсюда. Ощущение у меня было такое, будто я уже не здесь. Лучше позвоню ему позже, когда он будет в администрации, и скажу, что собираюсь сегодня же переговорить с Флором… по телефону или лично, какая разница, ведь так или иначе все уже улажено… И тут мой взгляд упал на полуотворенную дверь — единственную, через которую проникал свет в пространство у лестницы; это была дверь в спальню. Я подошел — и замер в дверном проеме. Подреставрированный платяной шкаф, такой же старый комод, над ним ковер, изображавший сцену охоты, а посередине, на большом лоскутном ковре, — совсем новая двуспальная кровать, на которой лежал Бехам. Его великолепные черные волосы растрепались, а голова была повернута к окну, на стеклах которого в утреннем свете виднелись следы высохших дождевых капель. Я подошел ближе. Он был голый; небрежно наброшенная простыня едва прикрывала тело. Неправда, будто мертвые похожи на спящих. Вместо того чтобы сразу выйти из комнаты, я точно прирос к полу. Наконец я быстро и в то же время неуверенно провел ладонью по его глазам, в момент прикосновения отведя взгляд в сторону и невольно задержав дыхание. Но глаза покойника закрываться не хотели.
Ни разу в жизни путь домой не казался мне таким долгим. Кроме всего прочего, из головы не выходила мысль, что меня уже поджидает полиция. Чушь, как оказалось по прибытии и как я, вообще- то, и сам всю дорогу понимал. Тем не менее я был крайне взбудоражен. Я поставил свой «Мустанг» в гараж, положил ключи, сам не знаю зачем, под старый выпуск «Рундшау», валявшийся на полу, и закрыл ворота.
Войдя в дом, я стал звонить Инес на мобильник. Я не нажимал на отбой, пока не включился автоответчик. По понедельникам у нее занятия в школе начинались, вроде бы, только в девять. Или что-то изменилось? Я ходил по кухне туда и сюда, а через несколько минут снова ей позвонил. На этот раз трубку взяли, и я, не дожидаясь, пока она скажет хоть слово, выдавил из себя:
— На ночном столике я видел бутылку. Бутылку джина, Инес.
— Кто это? — откликнулся звонкий, ровный голос девочки.
— О, — сказал я, — прости, пожалуйста. Я думал, что разговариваю с твоей мамой.
— Мамы нет, — прервала она меня. — Она ушла.
— Попробую позже еще разок.
Она уже положила трубку, мобильник молчал. Я тоже нажал отбой. Отчего ребенок, спрашивал я себя, в этот час еще не в школе? И что за громкий звук наподобие сирены успел я расслышать в трубке?
Первая половина дня прошла, и я это воспринял как чудо. Минуты тянулись нескончаемо долго, будто не хотели выпускать меня на свободу, будто настоящее должно было закаменеть в вечность. Пускай никто не мешал мне делать все, что заблагорассудится, но на душе было примерно так, как у арестанта в начале отбывания срока. Около полудня раздался звонок в дверь, и, хоть сердце у меня замерло, я почувствовал облегчение. Напряжение, от которого я буквально разрывался на части, вдруг спало. Они не будут меня забирать, конечно нет. Только «зададут несколько вопросов», как это обычно говорится в фильмах. Даже если меня кто-нибудь видел и полиция уже в курсе, в конечном счете мне нечего опасаться. Однако у дверей стояла не полиция, а всего-навсего Паркер.
— Что такое? — спросил он, увидев меня. — С тобой что-то не то?
— Ничего особенного, — сказал я, взглядом изучая улицу за его спиной.
— Можно войти?
Через несколько домов от меня соседи выставили на улицу синий контейнер с бумагой, как всегда на день раньше положенного. В остальном улица была пуста.
— Ну да, — сказал я, — пожалуйста.
Мы прошли в гостиную. Паркер вздохнул, сел и откинулся на спинку кресла. Я тоже сел, но сразу же встал.
— Выпьешь со мной чего-нибудь?
— Не рановато ли?
Я только плечами пожал.
— Давай, — сказал он. — Почему бы и нет.
Он вытащил из кармана пиджака кожаный портсигар — новехонький, в прошлый раз у него этого портсигара точно не было — и положил на стеклянный столик.
— Коньяку?
— Можно я закурю?
— Пожалуйста.
— Хорошо, тогда коньяку. Но только глоток, не больше.
