Кстати, о стихийном бедствии. Будучи младшим сержантом в Забайкальском военном округе, я стал свидетелем дивной картины: в совхозе, располагавшемся неподалеку от нашей воинской части, гулял народ. Трезвых не было. В опустошенном сельпо давно кончилась закуска; у калиток стояли ведра с самогоном. Родители, покачиваясь, ложились на землю рядом с детьми, бывшими в отрубе уже давно.
Природное любопытство заставило меня поинтересоваться причиной этих народных гуляний. Оказалось: наводнение. Местная речка очень кстати разлилась и затопила все посевы. Решением областной власти, совхозу по такому случаю был закрыт план и выплачены премиальные.
Это было через год после наступления коммунизма, осенью 1981-го.
А году эдак в восемьдесят восьмом, в составе делегации Союза театральных деятелей, я полетел в Иркутск – провести семинар по сценическому движению в местном театральном училище.
Ну, семинар семинаром, а есть-то надо! Зашел я в кафе-столовку на улице, что ли, Карла Маркса (а может, на проспекте Энгельса? – в общем что-то такое, сугубо иркутское), а еды нет. То есть вот тебе за рупь – раскляканные пельмени с рассыпающейся горчицей, два куска несвежего черного хлеба, кофейный напиток – и приятного аппетита! Из магазинов выпадали наружу очереди за тем же хлебом и молоком. Этот Иркутск и впрямь был на полпути к Северной Корее…
Пару дней живем эдак, а потом директор театрального училища интересуется: как мы в бытовом смысле, все ли нормально, как питание? Ничего, отвечаем, вот в кафе ходим… Директору даже поплохело: какое, говорит, кафе? Мы же вас
Оказывается, все эти дни мы должны были питаться в обкоме, который к тому времени уже полвека стоял посреди города на месте взорванного храма. И мы пошли пообедать, напоследок, в обком.
Милиционер, пропуская, посмотрел недобро – фейс-контроль я бы у него не прошел никогда, но у меня был волшебный пропуск. Спустились в буфет, сели за стол. Накрахмаленная официантка подошла сразу, накрыто было мгновенно…
И случился у меня обкомовский обед из пяти блюд! Язык с хреном, помидоры с лучком и сметаной, рассольник с олениной, омуль с рассыпчатой картошечкой с укропом – и компот. Компота потом принесли второй стакан.
И что интересно – все это стоило тот же рупь.
Вернулся я в столицу нашей Родины – а тут как раз какой-то Пленум или уже партконференция, черт их душу знает… Короче, когда товарищ Лигачев, тряся седым чубом, вскричал с трибуны: «Мы не можем отдать наши завоевания!» – я вдруг сразу его понял.
А раньше, признаться, все недоумевал. Все думал: о чем это они?
А тут – как вспомнил обкомовские подвалы, набитые едой, посреди издыхающего города, так в один момент проникся партийной болью. Действительно, глуповато им было бы отдавать эти завоевания…
Да они, собственно, и не отдали.
Кстати. Как-то раз жена принесла в дом котенка, отбитого у юных пионеров. Юные пионеры пытались замуровать его в подвале нашего блочно-панельного дома. Котенок был бело-серенький, и некоторое время жил в нашем доме безымянно, пока не обнаружилось, что он не дурак приналечь на молоко и другие сельхозпродукты. Тогда за успехи в поедании всего, что плохо лежит, и тягу к здоровому образу жизни животное было названо Егором Кузьмичом (дело было в восемьдесят девятом году).
А дочке нашей в том году исполнилось три года. По интеллекту она стремительно приближалась к новому обитателю квартиры, а по физическому развитию несколько его опережала, что не всегда учитывала в процессе совместных игрищ. Котенок улепетывал от нашей девочки, но она настигала его, и тискала в порыве любви, и швырялась подушками…
Однажды жена строго выговорила юной Валентине, пригрозив, что если тиранство над Егором Кузьмичом не прекратится, мы его кому-нибудь отдадим. Дочь выслушала угрозу, насупившись.
Педагогическая мина рванула в самый неожиданный момент: через день наш ребенок, что называется, на ровном месте, вдруг зарыдал в голос на все метро. Испуганная жена, обнимая дитятко, не понимала, в чем дело, пока дочка не взмолилась на весь вагон:
– Мама-а! Я не буду больше бить Егора Кузьмича-а-а! Жена утверждает, что пассажиры посмотрели с уважением.
На досужий вопрос: «Кем ты будешь, когда вырастешь?» – после походов с мамой по магазинам в девяностом году, наша четырехлетняя дочь ответила вполне рационально:
– Многодетной матерью. Им продукты дают…
В эти же годы она, только приступившая к версификации, сочинила вполне жизнерадостное приложение к Продовольственной программе партии:
