Петушок этот прокукарекал еще до рассвета, в четыре часа пять минут. На пятом кукареку я проснулся окончательно и, лежа в полной темноте, прослушал их еще с десяток. Время я запомнил так хорошо потому, что бесстрастный женский голос из часов сообщал мне его после каждого петушьего крика.
Дедуля при этом продолжал безмятежно спать – прямо в тельняшке.
Утром поинтересовался: петушок был или кукушечка? Я сказал: петушок. Вот, очень довольный за меня, сказал он – и улыбнулся. Глаза у него были голубые, добрые до нежности. А еще есть кукушечка, сказал он.
За окном плыл жутковатый производственный пейзаж – какие-то трубы, ограды, коробки корпусов… Мы послушали, как кукует кукушечка. Внучку везу, сказал дедуля. Внучок смышленый, обрадуется.
Умывшись и попив пивка, дедуля немного подумал и сделал сообщение на межнациональную тему: чеченцы, сказал, вредный народ, еще в войну нам вредили, и не надо с ними разговаривать, а надо так: всех русских оттуда вывезти, а на остальных бросить сверху бомбу. Какую бомбу? – спросил я. Такую, ответил дедуля и мысль свою охотно пояснил. Он когда на Дальнем Востоке служил, на японцев бросили бомбу – и все, и никаких разговоров.
– Японцы тоже вредный народ? – спросил я.
– Очень, – подтвердил дедуля и застенчиво улыбнулся.
Поезд остановился в Дзержинске, последней станции перед Нижним. Я набросил пиджак и пошел размять ноги – а заодно голову, поврежденную ночным кукованием и утренней политинформацией. Дверь вагона была закрыта, проводница в своем купе пила чай в компании со сменщицей.
– Откройте дверь, – попросил я.
– Зачем? – удивилась проводница.
– Так… – сказал я. – Подышать.
– Нашел где дышать! – сказала проводница.
Сказанное, хотя и относилось исключительно к особенностям химического производства в Дзержинске, вполне годилось и для оценки жизни на Родине в целом,
Нашли, действительно, где дышать.
Человек за рулем «Нивы» полчаса катил бочку на Америку и американцев. Ничем новым, впрочем, он меня не угостил – готовый суп из старого пакетика: они бездуховные, жадные и наглые, а мы бедные, милые и душевные.
В конце получаса я поинтересовался, бывал ли он в Америке.
– А чо я там забыл? – ответил человек. Потом, помолчав, поинтересовался уже он:
– А вы были?
– Случалось.
– И что там: лучше? – ребром поставил вопрос человек.
Я признался: может, не лучше, но дороги ровные, полицейские взяток не берут, и в больницу необязательно ложиться со своей ватой.
Человек замолчал, но было видно, что зреет в нем какой-то протестный асимметричный ответ, как у Горбачева – Рейгану. Я попытался предугадать поворот диалога, но жизнь в очередной раз показала мне, кто здесь настоящий драматург.
– А вот упадет на них метеорит, – угрюмо сказал человек за рулем, – и где твоя Америка?
В городе Кимры Тверской области есть интернат для страдающих олигофренией. Там снимал телевизионный сюжет мой давний знакомец Саша Гордон. И рассказывал потом поразительное.
Стало быть, от хлебосольного государства нашего выделяется больным на содержание, полной чашей, несколько рублей в день на человека, и давно бы умерли они на радость местного собеса – но!
Но олигофрены оказались людьми жизнелюбивыми и завели подсобное хозяйство. И вскоре выяснилось, что это их хозяйство – чуть ли не самое рентабельное в области: коровы, птица, грибы, ягоды… Самим хватает, да еще продают жителям окрестных деревень!
Секрет оказался довольно прост. Дело в том, что олигофрены:
а) не пьют;
б) обожают работать.
У них от труда, видите ли, улучшается самочувствие.
И милости просим – 120% рентабельности! То есть русский олигофрен помаленьку тяготеет к голландцу. Персонал на них не нахвалится.
– Если бы все наши люди были такие… – мечтательно сказала кастелянша…
– Самое опасное – это подушка безопасности, – сообщил мне человек, сидевший за рулем «десятки»; – Если не пристегнут, может вообще убить!
– А если пристегнуться? – поинтересовался я. Водитель посмотрел на меня презрительно:
– Кто ж пристегивается?
Несмотря на предупреждение, почти тысяча рыбаков вышли на ладожский лед. Льдина откололась, шестеро погибли, людей снимали ночью вертолетами…
Рассказ об этом спасенного – в прямом эфире на телевидении. Он полночи лежал на льдине, а рядом с ним лежал его десятилетний сын; льдина таяла, и человек ждал – погибнет он вместе с собственным ребенком или их успеют спасти…
Успели.
В конце программы ведущий спрашивает:
– Ну что, еще пойдете на рыбалку на Ладогу?
И человек, улыбаясь, отвечает:
– Обязательно!
«Кто ж пристегивается?»
А вот еще одна очень страшная и очень русская история.
В конце девяностых, под Ельцом, попали в автокатастрофу артисты пятигорского «Рыжего театра». Они ехали в Москву.
В половине шестого утра на спуске Толя, сидевший за рулем, не увидел грузовика, ехавшего впереди. У грузовика были заляпаны грязью габаритные огни, в лощине стоял густой туман…
