Исчезновение маузера или любой его части вполне вписалось бы в картину времени: вредительство, диверсия, далее везде… – и только обострило бы профессиональные рефлексы начальника экспедиции. Но появление лишней – было выше чекистского разумения. Говорят, что будущий Герой Советского Союза, теряя сон и аппетит, разбирал и собирал свой рабочий инструмент до самого Ленинграда.
В конце тридцатых партийная организация Малого театра поручила великой Яблочкиной встретиться с молодежью и рассказать молодежи про коммунизм.
Александра Александровна была дама дисциплинированная – и начала молодым про коммунизм рассказывать все, что сама к тому времени о нем знала. Какие будут отношения между людьми и как все вокруг будет прекрасно… Как и полагается актрисе, от собственного монолога Яблочкина постепенно возбудилась и закончила с неподдельной страстью и томлением:
– …и будет много разной вкусной еды, – дрожащим голосом пропела она, – как при царизме!
Малый театр, Челябинск, зима 1942 года. Жили в эвакуации по квартирам, но самых народных артистов, в знак уважения, поселили в гостинице – вместе с московским начальством.
Гостиница не гостиница, а воды временами не было. Ее носили со двора, и легендарный Остужев дефилировал по коридорам с полным ведром, декламируя своим бесподобным голосом:
– Раз студеною порой шла девица за водой…
Для прочих надобностей, на времена коммунального обезвоживания, имелся деревянный домик во дворе. Но не все до этого домика снисходили: некий московский депутат нашел вполне начальственную альтернативу и, побрезговав ходить на мороз, просто наложил кучу на полу гостиничного туалета.
Его-то, выходившего из неработающего туалета, и обнаружил, вместе со следами депутатской жизнедеятельности, народный артист СССР Александр Остужев.
Через несколько секунд гостиницу наполнил его глубокий голос:
– Да-а… – громко произнес Остужев. – Войну мы проиграли!
Обитатели гостиницы повысовывались из дверей.
– Войну мы проигра-али! – драматически повторил народный артист СССР.
Это тянуло на трибунал, и невольные слушатели осту-жевского монолога не знали, что им делать – то ли первыми бежать в ближайший орган власти, то ли временно оглохнуть. Дав соседям время на смятение, артист развил свою мысль вполне:
– Если народный депутат насрал на пол – войну мы проигра-али…
На открытие памятника Долгорукому, в год восьмисотлетия Москвы, согнали, разумеется, всякой твари по паре: рабочие, служащие, военные, народная интеллигенция… Оркестр, начальство. Все стоят, ждут; произведение искусства, слава богу, еще под покрывалом.
Покрывало сняли, и типовое чудило на лошади предстало, наконец, глазам общественности. После недоуменной паузы в тишине раздался негромкий голос композитора Сигизмунда Каца:
– Похож.
В пятьдесят каком-то году в Калькутту приехала английская королева.
Разумеется, прием на самом что ни на есть уровне, послы, атташе… А от СССР в Калькутте в ту пору случился какой-то партийный чувачок из торгового представительства, звезд не хватавший даже с невысокого советского неба.
И вот – во всех смыслах слова – представление: английская королева идет вдоль ряда послов и с каждым хоть несколько слов да скажет.
Дошли до чувачка.
А он к тому времени от ужаса забыл даже то, что учил, и, увидев перед собой Ее Величество, просто спросил:
– Do you speak English? Королева ответила:
– A little…
Дело было в конце пятидесятых в Стокгольме.
Зиновий Гердт и его аккомпаниатор Мартын Хазизов (уже немолодой человек, и тоже фронтовик) гуляли по городу – в сопровождении, разумеется,
– Зямчик, – сказал вдруг Мартын, – я ничего не понимаю! Смотри: над дворцом флаг, значит, король дома. А мы же им враги! И гуляем по дворцу, и никто нас не останавливает, не проверяет документов… Зямчик, ты что-нибудь понимаешь?
«Зямчик» все уже понимал вполне (как, разумеется, и сам Мартын) – именно поэтому счел за благо помолчать. Но
– Видимость демократии! – заявил он, хотя его никто ни о чем не спрашивал.
Тут маленький Мартын повернулся к лейтенанту и спросил:
– Дима, сколько в тебе росту?
– Метр восемьдесят семь, – ответил Дима. И Мартын сказал:
– Вот
…Когда в доме Гердтов имели в виду кого-нибудь послать, то вместо мата задавали этот невинный вопрос:
– Сколько в тебе росту?
И человек понимал, что он уже идет
Дело было во Львове, в конце семидесятых. Маргарита Алигер, прибывшая на Западную Украину по линии Союза писателей, покупала в комиссионном магазине сервиз.
Попросила завернуть.
