– Значит ли это, что вы считаете Дельконских сестер малосведущими в своем деле, а в переданных вам письмах видите лишь ложь?.. Такое недоверие к Матери храма действительно оскорбительно. Тем более, в самом начале вы считали, что меня прислали, как соглядатая, а теперь и вовсе подвергли сомнению слова Старшей!
После этой отповеди маска спокойного торжества слетела с Ольжаны – ее глаза недобро сузились, рот скривился, но уже в следующий миг она совладала с собой и притворно громко рассмеялась:
– Что ты! У меня и в мыслях не было оскорбить сестер из Дельконы… Я неправильно выразилась, а ты, в свою очередь, неверно истолковала мои слова… Просто я не ожидала встретить столь сильный дар! Вот и все! – на этих словах смех хозяйки Мэлдина оборвался так же резко, как и начался, и она устало произнесла. – Впрочем, иногда я действительно бываю излишне подозрительной – ничто так не портит доброе имя храма, как сплетни и кривотолки.
Поле нашей словесной баталии осталось за Ольжаной. и я, решив, что разговор закончен, повернулась к выходу. Это-то движение и привело к тому, что я встретилась взглядом с кое-как пришедшей в себя Бриной. За время нашего разговора с Матерью Ольжаной, жрица все же сумела подняться на ноги и теперь медленно и неуверенно, то и дело, опираясь о стенку, подобралась к дверям, но уже у самого входа обернулась. В ее бесцветных, рыбьих глазах я увидела ненависть и лютую, поглощающую все иные человеческие чувства, злобу.
Мы смотрели друг на друга не более, чем сердце успело ударить два раза, а потом Брина отвела взгляд и вышла из комнаты Старшей, низко опустив голову. А еще через миг стало ясно, что настроение жрицы не было тайной и для Старшей, так как она, едва рыбьеглазая скрылась за дверью, произнесла.
– Не обращай внимания. Брина привыкла к тому, что в храме ей, за исключением меня, нет никого, равного по силе. Теперь ей придется смириться с тем, что она утратила первенство. Глупая гордыня должна быть наказана, не так ли?
– В народе говорят, что глупость сама себя наказывает. Матерь, – обсуждать со старшей душевные качества Брины казалось мне неправильным и подлым… К тому же, вряд ли пороки рыбьеглазой развивались без ведома хозяйки Мэлдина. Старшая же храма если и не способствовала им, то благополучно закрывала на все глаза… До тех пор, пока это было выгодно ей, а Брина беспрекословно исполняла приказы.
Очевидно, мои слова прозвучали резче, чем следовало – после этого замечания матерь Ольжана чуть сузила глаза, а ее холеная рука с пухлыми, точно у ребенка, пальцами, с силой сжала подлокотник кресла… Тем не менее, уже через миг хозяйка Мэлдина вновь одарила меня своей извечной сладкой улыбкой.
– Этот день выдался сложным. Энейра. так что сегодня мы расстанемся, а завтра с утра, если ты захочешь, я сама займусь твоим обучением. Обещаю, что больше не будет никаких проверок, а с Бриной у меня будет отдельный разговор. Теперь ты одна из нас.
В ответ я склонила голову, и поспешила покинуть комнату Старшей. В эти мгновения мне больше всего хотелось немедленно уехать из Мэлдина, и. выйдя за порог, навсегда оставить за спиной жриц-менталисток с их непонятными и жестокими играми, но осознание того, что этот поступок ни к чему не приведет, удерживало меня от такого решения. Да и в самом деле – что я скажу в Дельконе? Мне пришлись не по нраву местные порядки? Проверка способностей оказалась слишком жесткой, и я решила вернуться, только-только добившись согласия на обучение? Так никто и не обещал, что в Мэлдине чужую жрицу примут, точно родную сестру. А знания необходимы именно мне, а не Матери Веринике.
Что же до остальных, подмеченных мною странностей, то они никак не желали складываться в единую картину, а по отдельности выглядели просто смехотворными. Проплешины в саду, испуганная послушница, нелюбезная Брина с ручной змеей…
Если после моего возвращения в Делькону Старшая, выслушав подобную историю, ограничится тем, что пропишет мне успокаивающие разум и укрепляющие тело отвары, я не буду удивлена, потому что, собранные вместе, факты походили на лепет излишне впечатлительной девицы, а не на рассказ взрослой женщины…
С другой стороны, что мне мешало покинуть угрюмый и странный Мэлдин и поискать необходимые знания в другом месте? А Матери не обязательно знать все подробности моих злоключений…
Все еще находясь в раздвоенных чувствах, я зашла в выделенную мне комнату, и. упав на кровать, зарылась лицом в подушку. Мысли шли вскачь, решение ускользало…
А потом мои пальцы нащупали под подушкой скомканный клочок пергамента. Приподнявшись, я поднесла к глазам неожиданную находку. Желтоватый, оторванный откуда-то тайком, с неровными краями, кусок содержал лишь одно слово: «помоги».
Конечно же, нацарапанные впопыхах кривоватые буквы могли быть очередной ловушкой. Ложью, на которую был так богат Мэлдин. Но с другой стороны, они вполне могли быть правдой – слишком уж дрожащая рука их выводила, а такое волнение трудно подделать!.. И я, сжегши короткое послание в пламени свечи, решила остаться в Мэлдине.
