Эта мысль, промелькнувшая у Гьяна, усугубила чувство вины перед братом. Нехорошо так думать о Хари. Гьян помахал брату рукой, ответил улыбкой на его радостную улыбку. Он толкнул дверь вагона, выпрыгнул, не дождавшись остановки, и побежал навстречу брату.
Хари тащил тюк с постельными принадлежностями, Гьян — чемодан и тростниковую сумку с книгами. Когда они подошли к повозке, Тукарам пытался убедить волов подняться с земли; повернув голову, он внимательно и с любопытством посмотрел на Гьяна.
— Что случилось с твоими глазами, чхота-баба[10]? — спросил он.
Гьяну не нравилось, когда его называли чхота-баба, как маленького.
— Ничего не случилось, — ответил он.
— Тогда зачем очки?
— Они от солнца, — объяснил Хари.
— Очки в твоем возрасте… даже еще не женился! Бабушка твоя и та без очков вдевает нитку в иголку.
— Послушай, оставь мальчика в покое, — сказал Хари. — Тебе небось не пришлось учиться в колледже, читать все эти книги — смотри, полная сумка.
— И одежда белая, — не отставал Тукарам. — Может, ты стал этим, как его… конгрессистом, связался с чудаками, которые собираются прогнать сахибов? А мы-то что станем делать без сахибов? Они хоть взяток не берут, как наши.
Он прищелкнул языком с явно наигранным возмущением и отвернулся к волам.
— Ну, поживее, вы, твари жирные! — заорал он. — Не видите, я жду? Или вам черные очки надеть? Хо-хо, Сарья, хоа-хап… Вот так-то лучше. Успокойся, успокойся! А ты, Раджа, чего отстаешь, шайтаново отродье… Хоа-хап!
Никаких указателей на дороге не было, но и без них Гьян знал, что до деревни Коншет от станции не больше десяти миль. Обычно Раджа и Сарья покрывали это расстояние часа за три — не дольше, большую часть пути они довольно быстро ехали к дому под веселый звон колокольчиков. Однажды они довезли его даже за два часа. Но сегодня их приходилось сдерживать. Хари объяснил, что не успел в этом году подковать волов и боится, как бы они не сбили копыта. Он сидел на краю телеги, скрестив ноги и оставив брату более удобное место рядом с возчиком.
Вдруг он забеспокоился, спрыгнул с телеги и пошел пешком рядом с нею.
— Я засиделся по дороге на станцию, — объяснил он Гьяну. — Охота размяться. В последние дни работы было не так уж много. — И он хлопнул себя по животу правой рукой.
Живот у Хари был плоский, крепкий — сплошные мускулы, и шлепок получился звонкий, как деревянным молоточком по дереву. Гьян улыбнулся. Он точно знал: Хари спрыгнул с телеги только для того, чтобы стало полегче волам. Не говоря ни слова, он тоже слез на землю и зашагал рядом с братом.
Дорога была тенистая, густые заросли по обеим ее сторонам образовали надежные стены, казалось, вверху, как раз над их головами, изогнулась крутой дугой лента неба. Над стремительно стекающими со скал ручьями взмывали голуби. Иногда вдруг попадалась поляна — здесь человек победил джунгли и посеял рис. Но сейчас, летом, рисовые поля были коричневые и голые.
Джунгли владели землей.
Именно такими вспоминал он джунгли, их кажущуюся пустоту, их тягостное молчание, их зловещий, недружелюбный мрак. И все же это была его родина, хотя он и почувствовал себя здесь чужеземцем!
А этот коренастый, молчаливый, погруженный в свои мысли человек, шагающий легкой, мерной походкой пешехода, привычного к дальним дорогам, — его брат. Вот он идет с непокрытой головой и без пиджака, так как оставил тюрбан и пиджак (аккуратно сложив его, чтобы зря не изнашивался) в телеге, идет пешком потому, что жалеет волов. Должно быть, так же вот протопал он утром рядом с телегой весь путь на станцию — иначе откуда бы взяться толстому слою пыли на его ногах. Это и брат ему, и отец, и мать, и дядя, и тетя — все родственники в одном лице, кроме бабки, которая ждет Гьяна.
Гьян взглянул на брата, которому был обязан всем, что имел в жизни. Он выглядит старше своих двадцати пяти лет, серьезнее и мрачнее. Почему он не произносит ни слова? Что-нибудь тяготит его?
И снова у Гьяна возникло какое-то незнакомое подспудное, подкравшееся из глубины чувство жалости, совершенно необъяснимое, ибо как можно оскорблять жалостью того, кто делал тебе только хорошее, того, кто вообще не способен творить зло? Как можно неприязненно относиться к безгрешному, богобоязненному, самоотверженному человеку, который поклялся не жениться, пока его младший брат не кончит колледж, который всегда носит ладанку и не садится за еду без молитвы, постится каждую субботу и не курит?
Мысль о том, как много сделал для него брат и от чего тот ради него отказался, вызывала у Гьяна чувство унижения и не умаляла горечи. Какое право имеет человек отягчать другого вечным бременем неоплатного долга, обезоруживать своей неколебимой добротой и взваливать на него ношу благодарности своим бесконечным самоотречением?..
Он так глубоко ушел в эти размышления, что вздрогнул, когда брат обратился к нему.
— Мы выиграли дело, — сказал ой.
