У пандита[14] было чистое, благостное лицо, светлое, как полированная липа, короткий крючковатый нос, тонкая полоска рта, тусклые круглые глаза. Чопорный и прямой, он сидел, скрестив ноги, на принесенном с собою деревянном постаменте, излучая снисходительность, как человек, сознающий ценность своих советов. Он диктовал список. Голова и плечи пандита были закутаны в шаль, хотя ноги до колен оставались голыми.
Аджи стояла у дверей, прислонившись к стене. Хари записывал, а Гьян заглядывал ему через плечо. Теперь он уже совсем привык к дому и волновался перед церемонией принесения благодарственных жертв Шиве.
— Манной крупы пятнадцать серов[15], среднего помола, слишком мелкой не покупай. Масла пятнадцать серов… Так, теперь сахар. Его всегда лучше побольше… Значит, двадцать серов… Молока… вот уж не знаю, где вы достанете так много молока. По меньшей мере, пятнадцать серов, а лучше двадцать, — пандит умолк и в сомнении покачал головой.
— Достанем, — уверенно заявила Аджи.
— …Значит, двадцать серов, потом бананов — двадцать пять. Шафрана на рупию; поищите испанского шафрана. Кардамона побольше — на две рупии, миндаля очищенного один сер, обязательно кабульского.
Священнослужитель продолжал. Список рос. «Бедный Хари, — думал Гьян. — Это жертвоприношение обойдется ему никак не меньше ста рупий. Впрочем, теперь Хари может позволить себе этот расход — что такое сто рупий».
Дряхлый, благостный и важный, похожий в своем коричневом тюрбане на старую сову пандит по-прежнему бубнил низким, монотонным, елейным голосом: бетель, кокосовые орехи, красная охра, камфара, благовонные прутья, травы, тонкая нить, кунжутное масло… — словом, все, что необходимо для большой благодарственной пуджи, вплоть до шитой золотом набедренной повязки для самого пандита и шелка на блузку — его жене.
— Какой день вам удобнее? — спросила Аджи.
Пандит повернул нос в сторону Хари и поправил очки.
— А вы когда хотели бы?
— В любой день после вторника. В понедельник мы вступим во владение землей, пошлем работников, чтобы вспахали поле. А уж потом в любой благоприятный день отслужим пуджу.
Пандит взял календарь богослужений и надел очки. Он водил пальцем по исписанной странице, беззвучно шевеля сухими, тонкими губами. Внезапно остановив палец, он воззрился на страницу календаря.
— В четверг лучше всего, — произнес он. — Четверг наиболее благоприятен. Суббота тоже неплоха. Но в четверг все сходится идеально.
— Тогда давайте в четверг, — согласилась Аджи. — У вас найдется время?
Он откашлялся и взглянул на нее.
— У меня как раз обряд освящения новорожденного[16] в Кодли, но я справлюсь. Утром закончу… да, четверг подойдет.
Брахман захлопнул книгу и встал. Расправил шаль и закутался в нее поплотнее — точь-в-точь как сова, распушившая крылья, а потом съежившаяся, — и побрел прочь на своих тонких, как у аиста, голых ногах.
— Теперь он пойдет в Большой дом и все им доложит, — заметил Гьян, — как-никак они самые богатые его клиенты.
— Ну и пусть знают, — ответил Хари. — Пусть знают, какую мы заказываем пуджу. Будем праздновать их поражение. Жулье!
Хари имел все основания ненавидеть обитателей Большого дома.
Когда дед был молодым, у них был только один дом, который уже тогда называли Большим домом. Талвары из Коншета всегда жили одной семьей, под общей крышей, как баньяновое дерево, берущее свою силу от множества корней. Рассказывают, что за вечерней трапезой собирались в длинной главной комнате человек шестьдесят — пестрые ряды друзей, родственников, прихлебателей, гостей. Талвары были потомственные землевладельцы, влиятельные, солидные, правоверные, пользовавшиеся всеобщим уважением.
Но их дед, Дада Талвар, поссорился со своим отцом и отделился от семьи. Он был младшим из двух братьев. А ссора вышла из-за Аджи.
Дед полюбил Аджи, которая по происхождению была кошти[17], и отказался жениться на девушке, выбранной для него отцом. То обстоятельство, что его возлюбленная даже не принадлежит к касте брахманов, превращало проступок деда чуть ли не в преступление. Когда их прадед Тулсидас[18], несмотря на просьбы сына, велел готовиться к свадьбе, Дада еще больше удивил всех — он сбежал из деревни со своей девушкой.
Трудно было теперь представить себе, что шестидесятилетняя Аджи — это та самая девушка, из-за которой их дед порвал с семьей. Да, да, Аджи, свято чтущая религиозные обычаи, простодушная до того, что на добром лице ее можно прочитать все-все мысли, оказывается, та самая грешница, что жила с мужчиной вне брака!
Оправившись от первого удара, семейство поспешило замять скандал. Видимость единства индуистской семьи следовало сохранить во что бы то ни стало. Заблудший отпрыск был прощен и снова водворен в Большой дом. Выждав некоторое время, чтобы соблюсти приличия, назначили скромную свадебную церемонию, и Аджи тоже перебралась в Большой дом. Ей даже вручили традиционные свадебные подарки. Два золотых браслета, которые она носит по сей день, — остатки тех самых украшений.
